— Что значит «выбирать битвы», папа?
— Это значит, надо знать, за что стоит бороться. За важное — стоишь до конца. А то, что несущественно, отпускаешь. И иногда надо дать кому-то выиграть.
— Это как с нашей мамой? Ты устал бороться? — спросила Пейсли, зачерпывая ложку колечек.
Я не торопясь разложил по тарелочкам ломтики банана, сел с кружкой кофе.
— Наверное. Но нельзя драться за то, во что не веришь. А мама болела и не заботилась о себе, так что так было лучше.
Мы говорили об этом не раз и, думаю, будем возвращаться еще долго.
— Поэтому она не звонит нам и не говорит, где она?
— Вполне возможно. Но запомни главное: вы любимы. Мама может быть больна, но она вас любит. И я вас люблю. И бабушка с дедушкой, дядя Хейден, дядя Трэвис — все любят, — мои родители и братья души не чаяли в девочках: дети были только у меня.
— И Эшлан нас любит очень сильно, — заулыбалась Пейсли.
— Люб, — сказала Хэдли, и по подбородку потекло молоко. Я рассмеялся.
Черт, они держали меня в кулаке.
— Точно. Вас любят многие. Вы это знаете, да?
Пейсли встала и обвила меня руками за шею:
— Знаем, пап.
— Эй, а куда делся «папочка»? — поддел я, усаживая ее к себе на колени.
— Билли Гребер говорит, что «папочкой» малыши зовут своих отцов.
Эта мелкий засранец уже начинал меня бесить. Он ставил меня в угол каждый раз, когда я ругался вслух, рассуждал о своём члене, а теперь ещё и сказал моей дочери не называть меня папочкой?
Да чтоб его.
— Билли Гребер — мелкий му... паршивец. Лучше продолжай называть меня папочкой, Конфетка, иначе мне придётся с ним поговорить.
Она рассмеялась, унося свою миску к раковине.
— Думаю, наша воспитательница, миссис Харди, тоже считала, что он паршивец.
Хэдли зажала нос и скорчила гримасу, потому что мы сказали «паршивец». Хоть она и не разговаривала много, я был уверен — всё прекрасно понимала.
— Ладно, мои маленькие паршивцы, поехали к бабушке с дедушкой, а потом я отвезу вас на ярмарку.
Мои родители были без ума от внучек. Они рисовали, играли в прятки, а потом папа вывел их во двор погонять мяч.
— Ну как тебе Эшлан? Я так рада, что она согласилась быть у вас няней, — мама нарезала овощи и поставила поднос на стол перед девочками.
— Отлично справляется. Надеюсь, задержится хотя бы ненадолго. Пока Пейсли не пойдет в школу и не привыкнет. В январе я смогу записать Хэдли в детский сад, так что днём они обе будут под присмотром.
Мама кивнула.
— Ты же знаешь, они всегда могут оставаться у нас, когда ты на дежурстве в пожарной части. Мы с радостью о них позаботимся.
— Да, спасибо, мам. — Я поцеловал её в макушку. — Если что, воспользуюсь твоим предложением. Но пока хочу, чтобы они спали дома и жили по своему распорядку. Особенно перед школой.
— Логично. — Она хрустнула морковкой как раз в тот момент, когда в дом влетели папа и девочки.
Мы провели у родителей несколько часов, пообедали вместе. Когда уже собирались уходить, отец громко пукнул, и обе девочки разразились смехом.
— Думаете, смешно, когда деду приходится «пукнуть»? — спросил он, щекоча их обеих.
— А вот мне не смешно, — сказал я, когда в комнате распространился соответствующий запах. — Всё, марш домой, мои карапузы.
Они поцеловали бабушку с дедушкой на прощание, и я усадил их в машину — ехали на ярмарку.
— Пап, а дядя Хейден или дядя Трэвис будут там? — спросила Пейсли, пока мы ехали к центру, всего в нескольких кварталах.
— Нет. Дядя Хейден уехал к друзьям из колледжа, а дядя Трэвис сегодня на озере, вывел лодку. — Трэвис владел прокатом Honey Mountain Rentals, который стал круглогодичным бизнесом для туристов, желающих арендовать спортинвентарь. Нам это тоже было на руку — доступ к любой спортивной технике, какая только существует.
— Хочу снова покататься на лодке, — сказала Пейсли, пока я ставил машину на стоянку и выходил из салона. Я отстегнул Хэдли и поставил её на землю.
— Ты же ненавидела лодку в прошлый раз. А Хэдли тогда ещё и вырвало прямо на меня. — Я покачал головой, вспоминая тот кошмарный день полтора года назад, когда брат только купил лодку и уговорил нас выбраться на озеро, хоть на улице и было чертовски холодно. Моя бывшая, как обычно, нажралась, девочки страдали, а Карла позвонила подруге, чтобы та её забрала, и домой в тот вечер не вернулась. Тогда я и сказал ей, что с меня хватит. Обратной дороги не было.
— Ничего не помню, — сказала Пейсли, выходя из машины и хватая меня за руку. Мы направились к входу в ад.
Иначе эту ярмарку Хани-Маунтин я не называл.
Я ходил сюда с детства: аттракционы, сладости, грим, карамельные яблоки —
всё, что нужно, чтобы угробить поджелудочную ребёнку.
— Папа, я хочу на тот аттракцион! — крикнула Пейсли. Я поднял Хэдли на руки и пошёл следом за старшей.
— Эй, Конфетка. Если этот аттракцион не для малышки, тебе придётся кататься одной или пропустить. Я не могу оставить Хэдли одну.
— Я знаю. Мне нормально и одной. — Она целеустремлённо потащила меня к тому ужасу, от которого взрослым мутит. Карусели — мои заклятые враги.
— Он называется «Чёртов кнут», — сообщила Пейсли с восторгом.
— Думаю, тебе не стоит на нём кататься. Тошнить будет. — А кто вообще придумывает такие названия? Это же семейная ярмарка.
— Билли Гребер сказал, что «Чёртов кнут» — для крутых, — заявила она, грызя ноготь и не сводя взгляда с аттракциона.
Вот засранец. Нашёл бы себе занятие, вместо того чтобы забивать моей дочке голову ерундой. Прошло уже две недели с конца учебного года, а она всё цитирует этого мелкого ублюдка.
Я опустил Хэдли на землю и посмотрел Пейсли прямо в глаза.
— Ты правда хочешь на него? Я не смогу взять Хэдли, Конфетка. Может, начнем с чего-нибудь попроще?
— Эшлан! — заорала она мне прямо в ухо, показывая куда-то за спину. Я выпрямился. — Эшлан здесь, папа!
— Да слышу я, — проворчал я, потому что её вопль, кажется, услышали во всём округе.
— Привет. Вы только пришли? — спросила Эшлан. На ней были белые шорты и черная майка, волосы собраны в хвост. Она выглядела великолепно.
И чертовски сексуально.
Дочка Джека, идиот. Его младшая дочь.
— Ага. Только пришли, — ответил я.
Пейсли потянулась за её рукой.
— Ты покатаешься со мной?
— Конечно. — Эшлан улыбнулась мне с натянутой вежливостью и пошла с Пейсли к началу очереди.
Может, я и правда её напугал в тот день.
Она была молода.
И всё это ещё раз напомнило: Эшлан Томас — самая запретная женщина во всём Хани-Маунтин.
5 Эшлан
— А что говорит собачка? — спросила я Хэдли, и она захихикала и залаяла.
— Гав-гав. — Потом вытянула язык и запыхталась.
Словарный запас маленького ангела рос бешеными темпами. Она была тонкой натурой, и, мне кажется, ей просто нужно было это личное время — поговорить с ней и найти свой нежный голос.