Он не хочет поставить Пайпер в неловкое положение, если вдруг окажется, что она не чувствует к нему того же. Особенно сейчас, когда ему еще предстоит спать на ее диване.
Но если она не заинтересована, он просто уйдет. Он все равно собирался завтра ехать к родителям. Сегодня ему кровати не увидеть, но за годы ординатуры он научился спать где угодно.
Если быть совсем честным, его больше пугает ее «да», чем ее «нет».
Скотт не встречался ни с кем всерьез со времен Шерил, еще в медшколе. Он был так сосредоточен на том, чтобы стать хорошим врачом, что все остальное в его жизни тихо отошло на второй план.
Он привык к мысли, что, раз он вернулся работать в родной город, люди, которых он любит, просто подождут, пока он чуть укрепится, чуть почувствует почву под ногами.
Часть его — та самоуверенная, та, что легко раскладывает чувства по коробкам, — шепчет, что он мог бы сделать ту же ставку и с Пайпер.
В надежде, что однажды он проснется и почувствует, что готов. Что может довериться себе настолько, чтобы поставить другого человека на первое место. Чтобы не бояться того, какая она смешная, какая красивая. Какая непримиримо решительная в своем стремлении быть собой.
Он мог бы рискнуть. Этим чувством, которое накрывает его рядом с ней. Вдохновением, голодом, какой-то бешеной, обжигающей нервозностью.
У него пока есть выбор. Сейчас, пока слова еще не вырвались наружу и не повисли между ними.
Он мог бы подождать. Вдруг, пусть и с крошечным шансом, однажды он станет увереннее. Однажды поймет. И она все еще будет там, за стеной. Ждать его.
Но остальная часть Скотта — та, что по-настоящему живая — вспоминает Пайпер в тот первый вечер: как она сидела на бордюре, пытаясь дышать, справляясь со страхом. Как ветер цеплялся за ее кудри. Как мороз раскрасил ей щеки.
И понимает, без малейшего сомнения: если он не попробует быть смелым сейчас — в этот момент — он ее не достоин.
Пайпер, я хочу пригласить тебя на свидание.
Пайпер, ты невероятная.
Пайпер, мы только что познакомились, но я никогда так не чувствовал.
— Черт, — бросает Скотт в шелест душа.
Чувства самые настоящие, но слова… Звучат до смешного приторно. Будто их затерли до дыр все, кого накрыло рождественское помешательство на влюбленности.
Он на нервах. Еще и потому, что она писатель. Он точно знает, как ловко она обращается со словами. А Скотт всегда с ними воюет: он так долго перебирает фразы в голове, что чаще предпочитает просто молчать.
Внутренний Джейсон предлагает выписать Пайпер «рецепт любви», и Скотт яростно отгоняет эту мысль.
Может, под Рождество допустима маленькая порция слащавости?
Он мог бы отправить ей открытку.
Признаться в чувствах под мелодию «Звенят колокольчики» или «Тихой ночи».
Он как раз взвешивает плюсы и минусы идеи вывести глазурью «Можно я угощу тебя китайской едой?» на сахарном печенье, когда оборачивается и видит паука.
Глава седьмая
Пайпер ходит взад-вперед по гостиной, когда слышит крик и сразу понимает — всем нутром — что Скотта в ее ванной убивают.
Она делает то, что сделал бы любой здравомыслящий человек без наклонностей социопата: хватает первое острое, что попадается под руку. В данном случае кочергу.
— Скотт? — Пайпер стучит в дверь, держа кочергу на плече. — Ты там в порядке?
Она слышит, как выключают душ.
— Пайпер? — отзывается Скотт, голос немного уходит в хрип.
— Ты закричал. — Мало вероятно, но все же возможно, что какой-нибудь рождественский вор ловко взобрался по пожарной лестнице и перелез в ее открытую ванную. Или, предположим, он поскользнулся на каплях геля.
Пайпер не представляет, что будет делать, если врач из приемного покоя поранится у нее дома. Разве что подержит зеркало, чтобы он сам себе наложил швы?
Скотт откашливается.
— Все хорошо. — Он звучит ближе, как будто уже вышел из душа и стоит на коврике. — Но в душе паук.
Ну да, логично. Она всегда оставляет окно приоткрытым, потому что вытяжки в ванной нет. Будь она пауком, сидящим в морозе за окном, тоже полезла бы в тепло и к воде.
— Он меня напугал, — говорит Скотт, а Пайпер готова поклясться, что он намеренно понижает голос на дополнительную октаву, компенсируя крик.
Хорошо, что она по эту сторону двери — не нужно прятать улыбку. Он такой милый, до нелепости. Ей нравится он до смешного.
— Ты не могла бы… ну… есть у тебя стакан и кусок картона, чтобы можно было его поймать?
Ну конечно он собирается спасать паука, думает она. Будто ему мало ежедневных ударов по ее гормонам.
— Сейчас, — говорит она. — Минутку.
Пайпер достает из шкафа банку, а из контейнера для переработки выудивает коробку из-под макарон, отрывая ровный кусок картона.
Она стучит в дверь, чтобы предупредить о своем возвращении.
— Вот, держи.
Скотт открывает дверь — не слишком широко, но достаточно, чтобы она увидела: его мокрые волосы, растрепанные и блестящие, и капля воды, которая падает с пряди на лбу и скатывается к самому кончику носа. Ресницы слиплись в мокрые черные лучики, отчего его голубые глаза кажутся еще ярче.
Пайпер забывает, что делает. Забывает собственное имя.
Он смотрит на нее — она чувствует это, — но ее взгляд подчиняется гравитации, медленно скользя вниз: по уголку губ, будто намечающих усмешку, по линиям на шее, к блестящей ложбинке на горле.
Из-за него наружу вырывается клубящийся пар — он оседает на ее раскрасневшихся щеках, превращая их в росу.
— Эммм, — выдавливает она, но фраза растворяется в воздухе.
Его широкие плечи скользят под каплями. Ее накрывает непреодолимое желание провести пальцами по этой прекрасной линии, а потом поднести их, влажные, к губам. Жар бьет по ней, расходится по всему телу.
Пайпер встряхивает себя.
— Так. Нет. — Она делает шаг назад — волевым усилием.
Совсем неприлично, что она чувствует аромат собственного геля для душа на его коже. А на его левую грудную мышцу медленно сползают с любовью цепляющиеся пузырьки.
Пайпер не верит в Санту, но сейчас ей кажется, что судьба выдала ей странную рождественскую кару, куда хуже угля.
Она поднимает руки, сдаваясь.
— Ладно. Ладно.
Скотт хмурится.
— Что-то не так? — Он скрещивает руки, она узнает защитный жест, но толку мало: при этом его бицепсы напрягаются, а на предплечье проступает жила.
И… нет. Вообще нет.
Пайпер идет в спальню, достает из-под кровати незаконно вскрытую посылку Скотта и возвращается, протягивая ее. Путь один — через огонь.