— Ты хоть представляешь, в какую кашу все это превратилось?
Я смотрю на заваленный бумагами стол и упрямо расправляю плечи.
— Аннабель права. Я более чем способна превратить заметки твоего отца в ту семейную историю, которая тебе нужна. Я могла соврать о названии своей должности, но не о том, что умею делать. Это мой шанс доказать, что я не просто ремесленник, заполняющий страницы.
Он смеется без тени веселья.
— Ты правда думаешь, что я хоть на секунду верю, будто ты здесь только ради мемуаров моего отца? Ты сама призналась, что лгала, ты фантазерка, и я не доверяю ни единому слову из твоего рта.
Пульс грохочет в ушах. Да как он смеет.
— И все же я здесь. Нанята, между прочим, вашим собственным фондом. С одобрения вашего же недешевого юриста.
Его губы приоткрываются, и на миг мне кажется, что сейчас последует ледяная отповедь, но вместо этого он поднимает подбородок и смотрит на меня в упор, словно вызывая отвести взгляд.
— Если это все, — говорю я, — я пойду искать свою комнату.
— Это все, — отвечает он.
Я чувствую его взгляд на себе, когда выхожу из кабинета и возвращаюсь в библиотеку. Я понятия не имею, где моя комната, не знаю, где сейчас Джейни, и не представляю, как справлюсь с ближайшими тремя месяцами. Но черта с два я позволю Рори Киннэрду встать между мной и этой работой. На этот раз я остаюсь и докажу ему, что он ошибается.
8
Рори
Это что, блядская шутка?
Дверь с грохотом захлопывается, дрожа в косяке. Я слышу, как она чеканит шаги по библиотеке, и через мгновение раздается еще один удар. Черт.
Я провожу рукой по челюсти. Щетина колючая. Надо было побриться перед утренним рейсом, но я завис на телефоне с нью-йоркским офисом. Знал бы, во что вляпаюсь, — я бы…
Звонит телефон.
— Киннэрд.
— Рори, просто проверяю, что вы приняли мисс Джонс, — говорит Хью Крессуэлл, исполнительный директор фонда Киннэрд. — Тревор отзывался о ней очень высоко после подписания контрактов, и, насколько я понимаю, Аннабель тоже от нее в восторге.
Я сжимаю зубы.
— Она здесь.
— Все в порядке? — слышу, как он параллельно стучит по клавиатуре. — Я понимаю, что это не идеальный вариант, но давайте сначала разберемся с этим, а потом начнем… — он делает паузу, подбирая слова. Хью много лет был адвокатом высшего уровня. — …скажем так, наводить порядок.
Он слишком вежлив, чтобы сказать прямо, но мы оба прекрасно знаем, что поставлено на карту: деньги, репутация и последний клочок доброй воли, который мой отец еще не успел спалить.
Я бурчу в ответ. Столетиями герцоги Киннэрд пополняли семейные архивы — тщательно выстроенное наследие власти, богатства, долга и влияния. До сегодняшнего дня. Я оглядываюсь на бардак в кабинете отца. Его дневники — хаос из недоделанных баек, противоречивых записей и пропитанных виски бредней. Как будто у меня и без того мало проблем — вытащить поместье, фонд и весь этот чертов карточный домик из-под обвала, прежде чем он рухнет окончательно.
— Ты знаешь, что это единственный способ взять ситуацию под контроль, — говорит Хью. У него пугающий дар читать мои мысли.
— Знаю.
И как, черт возьми, мне сказать ему, что идея пригласить писателя на бумаге выглядела отлично, а на деле обернулась до безобразия сексуальной рыжей, которую я никак не ожидал увидеть снова? Я подхожу к окну, зарываюсь рукой в волосы. Сосредотачиваюсь на отчетах фонда, финансовых прогнозах, обязательствах по имению — на чем угодно, лишь бы не вспоминать Эди, распластанную на хрустящих белых простынях, с припухшими от моего поцелуя губами, то, как она выгибалась ко мне, когда я…
Да твою мать.
— Так, — продолжает Хью, все еще стуча по клавиатуре. — Я сейчас пришлю отчет. Нам нужно утвердить следующий раунд грантов до конца месяца.
Слышу хруст шин по гравию и смотрю наружу — это мой чертов брат. Джейми несется по подъездной аллее на своем кабриолете, по бокам две блондинки, в одной руке бутылка шампанского, а собаки высунулись из заднего сиденья.
— Фиби тоже настаивает на встрече по проекту школы в Пало-Альто, — говорит Хью. — В идеале нам бы хотелось, чтобы вы были там лично, показаться на публике. Вы же знаете, американцы обожают герцогов, для них вы почти королевская особа.
Я фыркаю, качая головой.
— Едва ли.
Ирония в том, что там я как раз могу оставаться в тени и жить обычной жизнью. Мог бы. Именно это и втянуло меня в этот чертов бардак. По крайней мере, я придерживался своего золотого правила и не повел Эди в квартиру с видом на Центральный парк. Меня уже обжигали женщины, которым куда важнее мой банковский счет, чем я сам.
Бармен.
Я снова качаю головой, против воли улыбаясь.
— Нам нужно, чтобы вы были в Инвернессе на встрече в пятницу. Это не проблема? Или нам приехать к вам?
— Я приеду сам. Но мне придется задержаться здесь на пару месяцев, присматривать за всем отсюда.
— Понимаю.
Хью думает, что речь об управлении имением. Он и понятия не имеет, что я не собираюсь выпускать Эди Джонс из поля зрения, пока она работает над мемуарами моего отца.
— И еще…
Мне не нужно это слышать. Хью слишком осторожен, чтобы сказать прямо, но правда ясна нам обоим. Если мы не укрепим фонд и не возьмем имение под контроль, никакого наследия не останется. После всего, что растратил мой отец, я не позволю себе стать тем, кто потеряет все.
Я обрываю его на полуслове.
— Созвонимся завтра. У меня сейчас есть дела.
Я кладу трубку, не давая ему возразить.
К черту.
— Ну что, вы двое.
В кабинете отца все еще витает слабый запах трубочного табака — одна из тех его привычек, которые либо очаровывали, либо отталкивали, смотря как к нему относиться. Воздух здесь густой и тяжелый, и потому выйти на свежий, колючий позднеосенний холод — настоящее облегчение. Брамбл и Тилли стрелой уносятся к деревьям, уткнувшись носами в землю, их пышные хвосты радостно виляют. Спаниели делают мир лучше и после сегодняшнего дня я им за это чертовски благодарен.
Я иду вниз к озеру, под ногами хрустит гравий. Тилли лает, и я слышу кудахтанье фазана и хлопок крыльев — он ускользает. По ту сторону воды фиолетовые плечи холмов касаются розово-полосатого вечернего неба. По мере того как я иду, плечи сами собой опускаются. Забавно думать, сколько раз до меня мои предки шли по этой же тропе, позволяя красоте поместья, которое мы называем домом, делать свое дело. Это лучше любой терапии, и сейчас она мне как никогда кстати, потому что я влип по-королевски.
Это мне и поделом, что свалил все на Хью, сказав ему, что он сам разберется с наймом и увольнениями, пока я пытаюсь удержать в руках миллион других нитей управления поместьем после смерти отца. Можно сказать, что это было неожиданно, но давайте честно — человек, годами мариновавший себя в виски и никотине, вряд ли собирался прожить до глубокой старости.
И нет, я не тонул в горе. Никто из нас не тонул. Что, полагаю, смертельно уязвило бы самолюбие старого эгоистичного ублюдка. Но что посеешь, то и пожнешь, и со скандалами или без, я ничуть не удивился, когда Финн не появился на похоронах.
Для моего отца все было всего лишь игрой — броском костей, блефом за карточным столом. Персонал, фонд, даже сама земля — просто фигуры на доске его грандиозного спектакля. А теперь мне разгребать тот бардак, который он оставил. Следить за тем, чтобы его безрассудство не ударило по людям, которые на самом деле зависят от этого места.