Самое паршивое — мне не все равно. Я не могу просто позволить всему рассыпаться, как того, по сути, хотел отец.
Финн умыл руки, уехал на остров Бенруар, занялся своей вискикурней и стал зарабатывать независимо от поместья. Джейми же, наоборот, тут как тут — во всей красе. Если бы не его обаяние, я бы уже задушил его голыми руками. Он, может, и ответ Хайлендса Дэниелу Кливера из фильмов про Бриджит Джонс, но с тем, как он занимается восстановлением дикой природы в поместье и работает с местным сообществом, спорить невозможно.
Тебе нужно хоть иногда развлекаться, дорогой, отпускать себя. Долг — не все. Я до сих пор слышу в голове четкий голос Аннабель. Я попробовал это на Манхэттене и вот где мы теперь. У меня девяносто девять проблем, и большая их часть завернута в фигуристую рыжеволосую оболочку, которую я никак не ожидал увидеть снова. Плюс то, что она может откопать, когда начнет копаться в том хаосе, который мой отец называл кабинетом.
Я перелезаю через калитку и иду по обсаженной деревьями тропе, ведущей к лесу.
Первая проблема — ей здесь не место. И это целиком на моей совести, потому что я отвлекся. Если бы я был внимательнее, то присмотрелся бы к тому, кого Аннабель так ненавязчиво рекомендовала. Один взгляд на документы, быстрый поиск в интернете и я бы сложил два и два, пресек все на корню, не доводя до этого. Но я этого не сделал.
Я пытаюсь вспомнить, что говорил Хью по телефону. Кажется, у нее диплом с отличием по английской литературе и истории, а восторженная рекомендация Аннабель решила все. Я даже не могу отрицать, что с мемуарами она справилась отлично — то, что я читал, было остроумным, точным и хорошо написанным. И это говорит человек, который вообще-то не ее целевая аудитория.
Та ночь в Нью-Йорке была ошибкой. Ей не место в моем мире, но на ближайшие несколько месяцев она в нем. Я не могу ей доверять. Но и перестать думать о ней тоже не могу и это почти хуже.
Свет меняется, и передо мной раскидывается озеро, темная вода переливается под ранним вечерним небом. Воздух колкий — напоминание о том, что сезон меняется и мне нужно быть готовым. Это место — под моей защитой. Не только земля, здания или деньги, но и люди, которые здесь работают, которые зависят от Лох-Морвена, от него зависят их семьи и их жизнь. Фонд, поместье, бесчисленные рабочие места, связанные с землями и бизнесами, — у меня нет роскоши ошибаться. Мой долг — исправить все, что было запорото в прошлом.
Кто-то должен взять на себя мантию герцога Киннэрда, даже если…
Даже если родословная не так безупречна, как все считают. Но этот секрет останется похороненным. Обязан. Я качаю головой. Сейчас не время для сомнений.
В ту ночь в Нью-Йорке, за неделю до его смерти, я позволил себе сорваться, позволил себе роскошь притвориться, что я — не это. А теперь она здесь, и я не могу понять, на кого злюсь больше — на себя за то, что потерял бдительность, или за то, как отреагировал, когда сегодня днем она вошла в кабинет моего отца. Я не могу позволить себе отвлекаться, а Эди Джонс — это и есть отвлечение, во всех смыслах.
9
Эди
Я уже около получаса разглядываю фотографии в рамках в коридоре, пытаясь понять, кто здесь жил раньше и кто живет сейчас. Снимки тесно сгрудились в разномастных рамках, будто их развешивали наспех, каждый раз, как проявляли очередную пленку.
Тут и черно-белые портреты суровых мужчин с моржовыми усами, и стройные девушки двадцатых в стиле флэппер — с боа из перьев и сигаретами в длинных изящных мундштуках, и дальше — милые цветные фотографии… ну, полагаю, это Рори и его братья. Эти зеленые глаза я узнаю где угодно, как и спокойное выражение лица, будто бросающее вызов фотографу. Его мать выглядит красивой, но рассеянной: темные волосы собраны в хвост, красно-белая клетчатая рубашка завязана на талии. Одной рукой она опирается на колено самого младшего мальчика, а в другой сжимает стакан — кажется, с виски.
Покойного герцога Киннэрда не спутать ни с кем. Даже на семейных фотографиях в его осанке есть что-то высокомерное, почти царственное, словно он стоит выше всей этой суеты с фотографированием. На одном снимке он держит на руках темноволосого малыша, но поза кажется странно скованной — будто это чужой ребенок, а не его собственный. Возможно, я слишком много додумываю.
И все же на другом фото он в шуточных очках и котелке, так что, может быть, в нем была и другая сторона. Я чувствую, как во мне просыпается исследователь истории: в умении оживлять прошлое и распутывать истории, которые люди оставляют после себя, есть что-то по-настоящему волшебное.
— А вот ты где!
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной Джейни с корзиной под мышкой.
— Прости, я просто смотрела на…
— Галерею негодяев, — фыркает она, перехватывая корзину поудобнее. — Пытаешься составить представление о семье для книги?
— Что-то вроде того.
У меня ощущение, что собирать эту картину придется самой. Рори совершенно не дал понять, что рад моему присутствию. Я до сих пор чувствую, как его взгляд прожигал меня насквозь, и ту высокомерную ярость, которая, казалось, заполнила всю комнату еще до того, как он открыл рот.
— С Рори закончили?
Я поджимаю губы и киваю. Можно и так сказать. Возразить ему — самое не-Эдишное, что я когда-либо делала, а теперь я застряла здесь без возможности выбраться из этой ситуации.
— Тогда пойдем, покажу тебе твои комнаты.
Комнаты? Я послушно трусцой иду за ней, как одна из собак Лох-Морвена, которых здесь, кажется, больше, чем людей.
Мы поднимаемся по широкой лестнице, и я провожу рукой по шелковистому дереву перил, представляя, сколько раз до меня это делали руки куда более благородного происхождения, чем мои. Ступени пологие, устланные толстым ковром. Наверху мы поворачиваем вдоль балкона и идем по другому коридору. Здесь нет чучел звериных голов, зато стены словно служат семейным хранилищем старинного рукоделия: на темно-красных дамасских обоях висят ряды выцветших вышивок в деревянных рамках.
Джейни открывает дверь в комнату, которая больше квартиры Анны. Огромная кровать с балдахином, длинный туалетный столик между двумя высокими окнами. Это похоже на самый роскошный номер отеля, какой только можно вообразить, и…
— А здесь у тебя гостиная, — говорит Джейни, ведя меня через арку в комнату такого же размера.
Под одним из окон стоит тяжелый дубовый письменный стол, уже подготовленный к работе: стопки бумаги, блокноты, корзинка с ручками и карандашами.
— Я не была уверена, что тебе понадобится, но канцелярские штуки все любят, правда? — Джейни улыбается и похлопывает один из блокнотов.
Я понимаю, что каждый из них — новенький Moleskine, и с трудом сдерживаю радостный писк. Это так далеко от штамповки текстов для страховой компании Super Pets.
— Ванная здесь. Клэр будет приходить убираться каждый день, так что ни о чем беспокоиться не нужно. Но если ты будешь в разгаре работы и не захочешь, чтобы тебя отвлекали, просто напиши мне в WhatsApp, и я договорюсь, чтобы она пришла в другое время.
Я понимаю, что стою с открытым ртом. Полки в ванной заставлены теми самыми толстыми, пушистыми белыми полотенцами, какие обычно видишь в журналах, а туалетные принадлежности — в коричневых стеклянных бутылках с рукописными этикетками на крафтовой бумаге.