Если Рори — воплощение сдержанной, застегнутой на все пуговицы аристократичности, то его отец был полной противоположностью. Ощущение такое, будто я копаюсь в его грязном белье, выискивая самые примечательные куски, чтобы собрать из них историю поколения для архивов. Ответственность колоссальная, и у меня нервно сжимается живот. Есть только один способ съесть слона, напоминаю я себе. По кусочку за раз.
Бумаги на столе пожелтели и скрутились, испещрены кофейными кольцами и брызгами бог знает чего еще. Я беру лист, нюхаю — и улавливаю слабый, призрачный запах виски. Сбоку от стола стоит огромный деревянный чайный ящик, наполовину заполненный красными кожаными дневниками. Я беру один.
1981, январь
Я перелистываю хрупкие страницы, щурясь на выцветшие чернила. Почерк, по крайней мере, разборчивый. Уже что-то. Я веду пальцем по строчкам и читаю вслух, будто так смогу лучше прочувствовать покойного герцога.
Макдафф — чертов идиот. Вчера ездили с ним на охоту, и он жалуется, что егерь работает спустя рукава, хотя именно он прикарманивает деньги на это. Конюх после работы бегает для него по поручениям, и, если слухи правдивы, эти поручения имеют мало общего с делами…
Я только вошла во вкус — напускаю на себя суровый аристократический выговор, прижимаю подбородок к груди и изображаю типичного представителя высшего света.
— Что, черт возьми, ты тут делаешь?
Голос Рори рассекает комнату, как кнут. Я вздрагиваю. Книга выскальзывает из рук и с грохотом падает на пол, страницы расползаются и разлетаются по ковру. Его лицо — сплошная ярость.
— Я делаю свою работу. — Пульс стучит в ушах, и я почему-то чувствую себя виноватой, словно меня поймали с рукой в кассе.
— Ты не пришла на ужин, а потом заявляешься в кабинет моего отца, даже не удосужившись предупредить. — Его челюсть напряжена, он впивается в меня тем самым пугающим, каменным взглядом.
Мое лицо пылает от возмущенного смущения.
— Я ужинала у себя. Джейни сказала, что я могу есть где угодно, а в восемь у меня была встреча по Zoom. — Я не собираюсь говорить ему, что звонила Анна и хотела посмотреть все своими глазами по видеосвязи. — Ты ничего не говорил о том, что нужно ждать начала. Я решила, что ты захочешь, чтобы я сразу приступила к работе.
Взгляд Рори скользит по столу, отмечая разбросанные бумаги и стопки дневников, которые я уже начала раскладывать по годам.
— Эти бумаги. Эти дневники. Ты должна понимать, что это не то, что можно пролистывать между делом. Твоя задача — зафиксировать их точно, а не выкапывать сплетни.
Я открываю рот, чтобы возразить.
— И уж точно не высмеивать столетия наследия, — добавляет он, пригвождая меня взглядом.
Я медленно встаю, игнорируя то, что бедра отчаянно ноют, а ягодицы ощущаются так, будто я сделала пятьсот приседаний с утяжелением. Выпрямляюсь, вскидываю подбородок и принимаю максимально надменный и самодовольный вид.
— Я выполняю свою работу, ваша светлость. А чего именно вы ожидали? Я не могу написать мемуары, не понимая человека за этими словами. Нельзя просто замести его под ковер и притвориться, что его не было.
Его лицо темнеет, и он делает шаг ко мне. Я вижу, как под плотным хлопком рубашки поднимается и опускается его грудь.
— Я прошу тебя сосредоточиться на фактах, Эди, и не увлекаться тем, что тебе может показаться пикантными подробностями.
В его словах сквозит презрение, и я будто немного сжимаюсь.
— Вы хотите, чтобы я была стенографисткой? Потому что если вам нужно дословно переписать каждую запись и каждый дневник, я могу это сделать, но это займет куда больше трех месяцев.
— Нет, — говорит он, и на этот раз голос почти спокойный. — Я хочу, чтобы ты рассказала историю для семейных архивов, как мы и обсуждали. Но ты должна понять: это не урок истории. — Он обводит жестом комнату и широким движением руки указывает на вид за окном, уходящий вниз, к озеру. — Поместье, наследие моей семьи — все это переплетено в этих страницах. И если мы сделаем что-то не так, цена может оказаться выше, чем ты вообще способна представить.
На его небритой челюсти дергается мышца. Он проводит ладонью по лицу, затем зарывается пальцами в волосы. Те упрямо падают обратно на лоб. Я не могу понять, почему его так задели какие-то смутные рассуждения о егере.
— В этих бумагах все. Каждая ложь, каждая ошибка, каждое плохое решение, которое он принял. Я не позволю, чтобы все это рассыпалось только потому, что кому-то весело копаться в его грязном белье.
У меня щиплет щеки — он возвращает мне мои же слова, будто читает мои мысли. Несколько секунд я молчу, и воздух между нами искрит от напряжения. Несмотря на раздражение, поднимающееся в груди, я чувствую что-то еще — странное притяжение к нему. Может, это сила его злости или уязвимость, которую он изо всех сил старается не показывать, но что-то есть.
— Если вы хотите, чтобы я это написала, — говорю я ровно, — вам придется мне доверять.
— Я не тебе не доверяю, — тихо говорит Рори, и я замечаю тени усталости под его глазами. — Я не доверяю своему отцу.
И на мгновение я ощущаю весь этот груз — ответственность, идущую рука об руку с привилегией, ожидания, которые наследуются вместе с замком, землей и всем остальным. Я люблю историю этого места и магию прошлого, будто бродящую по каждому коридору. Для Рори же это, похоже, какой-то отравленный кубок.
— Тогда я оставлю тебя, — говорит он, разворачивается и уходит.
Я оглядываю кабинет, пытаясь понять, как навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Входит парень в темно-синей поло и джинсах, с пластиковыми ящиками в руках.
— Это от Джейни, — говорит он, выглядывая на меня из-за стопки. — Куда поставить?
— О. — Это может немного облегчить задачу. — Поставь вон туда, на стол, спасибо.
— Без проблем. — Он откидывает длинную челку со лба, ставит ящики и поворачивается ко мне с любопытством. — Я бы на твоем месте быть не хотел.
— Это вызов, — признаю я, улыбаясь ему. — Ты тоже здесь работаешь?
— Ага, — говорит он, доставая из кармана пачку жвачки. Вежливо протягивает мне. — Я Мартин.
— Нет, спасибо.
— Я жизнью рискую. «Пристрелю любого, кого увижу с жвачкой в радиусе пяти километров от себя», — говорит он, изображая громовой голос.
Я смотрю на него в замешательстве.
— Старый герцог, — смеясь поясняет он. — Я бы не удивился, если бы он и правда так сделал.
Мы оба поднимаем взгляд на портрет, висящий на стене кабинета. Дикки Киннэрд в килте и полном хайлендском облачении хмуро взирает на нас из-под впечатляюще густых бровей, его глаза — того же необычного зеленого цвета, что и у сына. Я пытаюсь представить Рори ребенком, выросшим рядом с таким человеком.
Эго у него, должно быть, было размером со всю Шотландию. Я не могу представить, каково это — каждый день работать под собственным портретом, но раз он повесил его здесь сам, это, пожалуй, говорит о нем больше, чем ему хотелось бы.
Я не удерживаюсь от вопроса.
— А новый как думаешь, за ружье схватится?
— Рори? Не-а. — Он ухмыляется. — Лает он громче, чем кусает, я думаю.
— Не уверена. — Его «лай» сегодня показался мне чертовски пугающим, и совсем не в хорошем смысле. Та часть его личности, из которой состоял ироничный, расслабленный нью-йоркский Рори, была надежно изолирована. А скорее всего, заперта где-то в подвале его сознания.