— Здравствуйте.
— Добрый вечер. — Он кивает и исчезает внутри. Я остаюсь на подъездной дорожке, гадая: если зайду сейчас, будет ли выглядеть так, будто я за ним увязалась. Я хлопаю себя по лбу — кто-то кусает. Чертова мошка вылезла. Целое облако возникло из ниоткуда, и выбора нет: если останусь здесь, меня съедят заживо, так что придется вести себя непринужденно.
Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Он небрежно прислонился к перилам у подножия широкой лестницы и говорит по телефону. Он поднимает палец, будто просит меня замереть, а его спаниели несутся ко мне, такие же приветливые и восторженные, как он сам холоден и неодобрителен. Я опускаюсь на колени, чтобы обнять их.
— Да. Хорошо, держите меня в курсе, пожалуйста. Если придется приехать, приеду.
Он смотрит сквозь меня с яростью. Если бы взглядом можно было убить, я стала бы еще одной статуей в семейной коллекции. Я выпрямляюсь и стою, почесывая укусы на лбу, пока он заканчивает разговор и засовывает телефон в задний карман джинсов. Собаки бродят по холлу; когти тихо цокают по паркету.
— Прошу прощения. — Он привычным жестом откидывает волосы, и мой взгляд падает на полоску кожи, на мгновение открывшуюся, когда футболка задирается. В животе резко скручивает волной желания; я поспешно отвожу глаза, делая вид, что безумно увлечена одним из чучел оленей на стене.
— Интересный дизайнерский выбор, правда?
Он следует за моим взглядом.
— Не помню, когда в последний раз вообще замечал, что они здесь.
Он делает шаг ближе — совсем чуть-чуть, — и я улавливаю чистый запах мыла и легкую лимонную ноту одеколона. Он наклоняется почесать Тилли за ухом, его плечо задевает мое. Воздух выходит из меня тихим выдохом. Между нами слишком много жара. Сдвинься я хоть на сантиметр — могла бы прижаться к нему. Почувствовать его.
Он не двигается. И я тоже.
Я хочу спросить: какого черта ты не пришел на ужин, если так настаивал, что я должна быть, но не спрашиваю.
— Ладно, в общем, мне пора наверх.
— У вас есть все необходимое? — Его глаза встречаются с моими, и на миг я думаю, не чувствует ли он тоже чего-то. Невозможно понять, это игра или он просто такой — холодный, непроницаемый и невыносимо притягательный.
Я киваю.
— Да, спасибо. Как в очень красивой тюрьме.
Он неожиданно фыркает со смешком.
— Я надеялся, что ключи от машины помогут.
— Помогают. Точно. То есть помогут завтра, когда я поеду. — Я яростно чешу голову.
— Примите душ, — говорит он, глядя на меня как на идиотку.
— Простите? — Я опускаю подбородок и стараюсь незаметно вдохнуть.
— Я не намекаю, что от вас пахнет потом. Просто эфирные масла в средствах для ванны немного успокоят зуд. — Его лицо слегка смягчается. — В это время года они настоящие гады. Съедят заживо.
Он проходит мимо меня, чтобы повесить поводки собак на вешалку, так близко, что его рука задевает мою. Я чувствую это до самого позвоночника, как отголосок удара.
Я морщу нос — он тоже почему-то чешется.
— Не шутите, — говорю я и начинаю подниматься по лестнице, но ноги будто работают на пониженной скорости, потому что звериная часть меня не хочет уходить. — Ладно, тогда я пойду.
Его взгляд встречается с моим и на миг темнеет. На секунду мы не писательница и герцог, не призрак и привратник. Мы просто двое людей, застрявших в одном доме с привидениями, которые изо всех сил стараются не прикоснуться друг к другу.
Я втягиваю воздух и, с беспечной улыбкой, хватаюсь за перила.
— Спокойной ночи, Рори.
14
Рори
Чертовка. Клянусь богом, она прекрасно знает, что делает. Ее округлая задница покачивается, пока она поднимается по лестнице и идет по коридору к своей комнате, ни разу не оглянувшись. Я втягиваю воздух и свищу собакам, загоняя их на ночь на кухню.
Я взлетаю по лестнице через ступень и иду по коридору, замедляя шаг, проходя мимо двери Эди. Для человека, который так упорно держит себя в узде, сейчас я чертовски плохо с этим справляюсь. Я знаю, что по ту сторону этой дубовой двери, и мысль о том, как Эди раздевается и намыливает эти восхитительные изгибы, заставляет член ныть. Я чувствую себя чертовым подростком, и выхода нет. Я включаю душ, позволяя комнате наполниться паром, и раздеваюсь.
Мне не следует думать об этих губах и о том, как она двигалась подо мной. Или о той вспышке огня в ее темных глазах, когда она дала отпор в кабинете. Но я думаю. Снова и снова.
Я сжимаю член и закрываю глаза, отдаваясь каждому образу, который пытался подавить с тех пор, как Эди Джонс снова вошла в мою жизнь.
— Блять.
Я кончаю жестко, голова опускается. Пусть вода смоет мои сожаления.
Я вытираюсь, когда в спальне начинает жужжать телефон.
— Рори, извини.
Тео никогда не извиняется.
— Что случилось?
— Небольшая заминка.
Я включаю громкую связь и слушаю, одеваясь, уже прокручивая планы в голове.
— Это твой отец.
Я стону.
— Конечно. Что он натворил на этот раз?
Иногда мне кажется, что мое наследие — это целая жизнь, потраченная на тушение пожаров, которые разжигал этот старый ублюдок.
— Во время последнего визита он ляпнул кое-что… ну, сам понимаешь. С политкорректностью у него всегда было так себе.
— Это мягко сказано.
Я вспоминаю все те разы, когда нам приходилось уводить его с местных мероприятий, стоило ему перебрать с виски и начать рассуждать о мировом порядке или очаровывать репортеров, которые заглядывали в надежде вытянуть яркую цитату о королевской семье или состоянии страны. Его освистали на «Вопросе времени» за предложение вернуть обязательную военную службу для молодых мужчин и домашнюю — для девушек.
— Он сказал кое-что «не для записи», что, как оказалось, ею вовсе не было, и один молодой журналист это выкопал. Вцепился, как пчела в мед, думает, что ему есть что доказать. Там уже обсуждают, стоит ли фонду вообще участвовать в проекте. Он шумит про активистов, наследственные капиталы и…
— Все понятно, — говорю я. — Не нужно рисовать всю картину. Я уловил. Что говорит Фиби?
Я легко представляю нашего прямолинейного директора по связям с общественностью, грозящую расплющить провинившегося журналиста краном. Не представляю, как эта резкая, деловая йоркширская девчонка умудряется делать свою работу, но она королева имитации. Видимо, мошенника не проведешь: если она убедит тебя, что ей не все равно, она и уголь в Ньюкасл продаст.
— Фибс хочет, чтобы ты срочно прилетел и все уладил. Пока это пустяк, но на сегодня главное — минимизация ущерба. Как я говорил, ты для них почти королевская особа, если только Гарри с Меган не нагрянут из Монтесито на денек.
— Я же говорил, что собираюсь какое-то время работать из дома.
— А последнее, что нужно нашему новому рывку фонда, — это скандал. Мы и так слишком долго подтирали, так сказать, грехи отца.
Правда в том, что еще одна такая история — и доноры исчезнут. Мы пытаемся укрепить будущее на потрескавшемся фундаменте прошлого, и это в лучшем случае шатко. Это мой персональный ад, но долг зовет. Я не стану таким, как он.
Я не позволю, чтобы на нашей работе легла тень из-за его эгоистичной болтовни.