Но…
Я замираю на пороге.
— Эди! Присоединяйся. — Это скорее приказ, чем приглашение. Джейми развалился на шезлонге у края бассейна, в одной руке бутылка шампанского, в другой — симпатичная блондинка. Голова запрокинута, на красивом лице широкая улыбка. Из раздевалки появляются две девушки в крошечных бикини — длинные ноги, непринужденная красота. Бассейн — водоворот брызг и истерического смеха. Девушка с мокрым темным хвостом пытается оседлать надувного розового крокодила, которого придерживает светловолосый садовник, тот самый, что я видела, как он с невозмутимой решимостью косит газон.
За моей спиной хлопает пробка, и я вздрагиваю.
— Это наш местный литературный гений, — объясняет Джейми, расправляясь с шезлонга и подходя ко мне в дверях. — Решила присоединиться к веселью?
— Я…
— Да брось, — уговаривает Джейми, болтая бутылкой. — Готов поспорить, ты снова весь день вкалывала, да?
Я киваю.
— Типа того, да.
— Значит, поможешь нам отпраздновать. Сегодня Всемирный день восстановления дикой природы, и мы впервые за живую память увидели бобров в реке.
— Бобры, детка! — орет из бассейна крепкий светловолосый садовник, вскидывая кулак и вызывая общий смех.
— Давай, — настаивает Джейми. — Выпей бокал шампанского, отпразднуй бобров.
Я смотрю на него так, будто говорю «серьезно?», а он ухмыляется.
— Всем иногда нужно сорваться. С января мы посадили десять тысяч деревьев, и все выжаты как лимон.
— Я планировала тихо поплавать и вернуться к работе, — я крепче сжимаю полотенце.
Джейми демонстративно оглядывается.
— И все же вот мы здесь. Тишина, умиротворение, полуобнаженные женщины… прямо роскошный ретрит.
Кто-то с грохотом ныряет в бассейн.
— Ладно, не столько тишины и умиротворения.
— И не совсем ретрит, если только его не устраивает управляющий хедж-фондом в кризисе среднего возраста.
— Ох, жестко, — Джейми хватается за сердце, будто ранен. — Если уж ты решила эффектно появиться, будь добра остаться хотя бы на бокал.
Не стоило. Нужно развернуться, уйти к себе и вернуть себе вечер. Но я весь день горбилась над этим чертовым столом, пытаясь распутать загадки покойного герцога, а вода выглядит такой заманчивой.
И вот, с мучительно вежливой улыбкой, я роняю полотенце, делаю вдох и иду к бассейну. Я почти у самой кромки воды, когда Джейми хватает меня за руку и дергает внутрь.
Я выныриваю, отплевываясь, с волосами на глазах. С края бассейна раздается рев смеха, и мгновение спустя нам обоим протягивают по бокалу шампанского. Джейми чокается со мной, и мы пьем.
Проходит секунда, прежде чем я замечаю, что дверь снова открылась и в зале стало темнее.
Все еще в дорожной одежде — темные брюки, привычная безупречно белая рубашка и дорогой темный плащ — Рори стоит в дверях, заполняя собой пространство, с челюстью, твердой, как гранит. Его взгляд впивается в меня с такой силой, что волна жара бьет прямо в живот. В этом взгляде есть что-то опасное, от чего кожа покалывает даже под прохладной водой. Долгую секунду он смотрит на нас, оценивая картину, замечая фужер шампанского в моей руке, слишком близкую близость брата.
— Рад видеть, что исследование идет успешно, — говорит он, и кажется, будто температура в комнате падает на десять градусов.
Потом он разворачивается и уходит.
21
Рори
Виски обжигает, но голову не прочищает. Я сижу в кожаном кресле у камина и смотрю, как низкое солнце пробивается между деревьями, освещая дорожку к озеру. Отражение, которое смотрит на меня, выглядит таким же выжатым, как и я сам: челюсть сжата, галстук отброшен, ворот рубашки расстегнут. Груз Нью-Йорка все еще липнет ко мне, но дело не в трех неделях встреч. Не в джетлаге. И не в давлении, когда приходится держать все под контролем.
Дело в ней.
В Эди. Я ставлю стакан и вдавливаю ладони в глазницы, будто пытаюсь стереть увиденное. Бесполезно. Ее образ — сливочная кожа, блестящая от воды, мягкая впадинка у горла, когда она удивленно глотает, фужер шампанского, небрежно свисающий из пальцев. И чертов Джейми, развалившийся, как плейбой-принц, с ленивым обаянием, выкрученным на максимум, предлагающий мне раздеться и присоединиться.
Я твердил себе, что трех недель в Штатах хватит, чтобы вернуть голову на место. Пусть она до сих пор не оступилась ни разу — это не повод терять бдительность.
Я резко выдыхаю и с силой ставлю стакан на стол. Он дребезжит, но не разбивается. Я должен радоваться, что она обжилась. Испытывать облегчение оттого, что она не надрывается. Но я не рад. Я чертовски зол. Последние три недели я изо всех сил старался о ней не думать и стоило мне переступить порог, как кроме нее я больше ничего не вижу.
22
Эди
Я даже не утруждаю себя тем, чтобы смыть из волос воду из бассейна. Натягиваю футболку и джинсы, засовываю телефон в карман и иду в библиотеку. Последние три недели я вкалывала как проклятая. Последнее, чего я хочу, чтобы Рори решил, будто я воспринимаю это место как курорт.
Я ему покажу. Смахиваю с зубов привкус шампанского, полощу рот, потом засовываю телефон в задний карман и спускаюсь вниз.
Сначала я его не замечаю. В библиотеке слышно только знакомое, убаюкивающее тиканье огромных напольных часов, и я проскальзываю в кресло, открываю ноутбук и беру ручку.
— Закончили праздновать?
Слова звучат тихо. А вот тишина после них — совсем наоборот.
Рори стоит у двери кабинета своего отца, неподвижный, как одна из вырезанных из камня статуй. Его присутствие будто вытесняет весь воздух из комнаты, и тишина тянется, густая и зловещая. Его глаза сужаются, и я почти чувствую, о чем он думает.
Я прочищаю горло и делаю вид, что не слышала его замечания.
— Я… эм… нам… мне нужно поговорить с тобой о дневниках.
Его челюсть снова напрягается, и на долю секунды по лицу пробегает какое-то выражение — такое мимолетное, что я сомневаюсь, не привиделось ли мне. Потом оно исчезает, уступая привычной каменной сдержанности. Но и этого хватает, чтобы я замялась.
— О дневниках, — его голос низкий. Он бросает взгляд на стопку красных тетрадей на моем столе, и в выражении лица что-то меняется. Он скрещивает руки, подбородок чуть приподнимается, словно он готовится к схватке.
Я вытаскиваю страницы, отмеченные стикерами, раскрываю несколько книг и раскладываю их на столе.
— Тут что-то… не так. И я не знаю, что с этим делать.
— Что ты имеешь в виду? — слова выдавлены сквозь зубы, рот едва приоткрывается.
Я колеблюсь, ощущая на себе всю тяжесть его внимания.
— Там… — я подбираю слова, почти морщась, произнося их. — Там есть грант на реставрацию, который должен был пойти на конюшни. Но он пишет, что потратил его на переоборудование оранжереи. И это утверждено кем-то, кого не существует. Я проверила.
Рука, на которую он опирается, на миг сжимается, костяшки белеют.
— Ты хочешь сказать, что кто-то воровал у поместья? — он бросает на меня косой взгляд.