У этого мужчины поразительная, черт возьми, выдержка. Он отстраняется, оставляя меня лежать обнаженной, пока сам раздевается.
— Черт, — выдыхаю я, когда его член вырывается на свободу. Он широкий и толстый, кончик уже блестит. Может, он и не такой сдержанный, как кажется. Он проводит рукой по себе пару раз, все так же пристально глядя на меня, затем нависает, упираясь руками. Его губы смыкаются вокруг одного соска, пока он смещает вес, ладонью накрывает другой. Я бесстыдно выгибаюсь, упираясь ступнями в мягкий ковер, изнывая от желания почувствовать этот чертовски огромный член внутри себя. Но потом его язык начинает медленно спускаться ниже, прокладывая дорожку по ребрам, и вот так, в одно мгновение, оказывается, я могу подождать еще немного.
— Ты вся мокрая, — хрипит он, опуская руку. Большой палец описывает круги по клитору, два пальца медленно и намеренно скользят внутрь. Дыхание сбивается на рваные толчки, я беспомощно царапаю простыни, затем тянусь вниз, пальцы путаются в его волосах ровно в тот момент, когда его рот сменяет руку. Это почти слишком, захлестывает, и я сама себя удивляю, кончая еще до того, как осознаю, что это происходит.
Он выпрямляется, на губах играет эта его полуулыбка, а я поднимаюсь на колени и обхватываю его член рукой, пока он стоит надо мной. В этом у меня нет никаких сомнений. Я сжимаю его в ладони и смотрю на него, проводя кончиком языка вдоль ствола, на мгновение обводя гладкую головку. Он рычит мое имя, когда я беру его в рот, меняя положение так, что он стонет, когда моя рука опускается ниже и накрывает его яйца. Я двигаюсь медленно, дразня его, и слышу его сбивчивое дыхание надо мной.
— Хватит, — грубо говорит он через несколько мгновений. Он шарит в кармане, достает презерватив из бумажника и раскатывает его по члену.
А потом он уже на кровати, его колено раздвигает мои ноги, пока он целует меня, его член упирается между бедер.
— Нетерпится продолжить? — его голос низкий у самого уха, губы скользят по моей шее.
— Пожалуйста. — Я киваю. — Да.
— Умница, — говорит он со смешком и входит в меня, на мгновение закрывая глаза.
Я двигаюсь под ним, привыкая к его толщине. Луч городского света пробивается сквозь штору, тень играет на его лице, подчеркивая линию челюсти.
— Ты в порядке?
Я снова киваю. Он выходит, затем мягко входит глубже, повторяя снова и снова, пока я не принимаю его целиком. Он трахается так же, как говорит, — размеренно, обдуманно. Пока не теряет контроль. Его глаза темнеют, наши тела скользкие от пота, он вбивается в меня раз за разом. Каркас кровати с грохотом бьется о стену.
Его рот у моей шеи, он подхватывает меня рукой под ногу, меняя угол, так что каждый толчок его члена трется о клитор, лишая меня дыхания. Я не могу держать глаза открытыми, передо мной вспыхивают звезды, пальцы ног сводит, и он снова рычит, и этот звук его удовольствия сталкивает меня за край.
— Черт, Эди, — говорит он, вколачиваясь в меня, удерживая себя глубоко внутри, его член дергается, когда он кончает.
Он смотрит мне в глаза, целуя меня. Это нежно, и эта близость застает меня врасплох.
— Ну что ж, это было безрассудно, — говорит он. — Теперь я испорчен на всю жизнь.
И самое ужасное — на мгновение я ему верю.
4
Эди.Три месяца спустя
— Что ты, черт возьми, теперь делаешь?
Анна заглядывает мне через плечо, как раз когда я захлопываю ноутбук, стараясь выглядеть непринужденно. Элеонора Рузвельт говорила, что никто не может заставить тебя чувствовать себя ничтожеством без твоего согласия.
Элеонора Рузвельт никогда не встречалась с моей арендодательницей и соседкой по квартире — Анной. Мы подружились еще в те времена, когда были стажерами в газете, сблизившись на почве отвратительного кофе и полной незаметности — две выпускницы, набирающие тексты без малейшего шанса увидеть свою фамилию под статьей. Пятнадцать лет спустя она — подающая надежды журналистка-расследователь, а я пишу рекламные тексты про кошачий наполнитель.
— Да так, заканчиваю кое-какую работу, — вру я. Я не собираюсь признаваться, что гуглила «Рори + Нью-Йорк + бармен» в надежде, что всплывет хотя бы его фотография. На этом этапе я почти уверена, что все это мне приснилось. Я проснулась в четыре утра и обнаружила, что в номере отеля одна — что, собственно, и есть суть одноразового секса. Но было бы приятно иметь хоть какое-то доказательство того, что однажды я — Эди Джонс, старая дева этого прихода, неудавшаяся писательница и полный жизненный провал — провела горячую ночь с чертовски красивым мужчиной. Он мог бы проявить вежливость и оставить визитку, как, не знаю, подписанную фотографию; даже тайное селфи в моем телефоне вполне бы сгодилось. Но нет.
Поздний осенний четверг, тепло, окно приоткрыто, и в щель врываются звуки северного Лондона. Воет сирена, где-то вдалеке кто-то включает регги. Лязг металлических бочек с улицы означает, что в паб внизу привезли пиво, а позже там будет живая музыка, пока я буду сидеть здесь, как последняя дура, дописывая свой, вероятно, последний текст для Super Pets.
Анна устраивается на диване с бокалом вина.
— Эди, — говорит она, забирая пульт с подушки рядом со мной. — Не могу поверить, что ты снова смотришь «Гордость и предубеждение».
— Это исследование, — возражаю я, пока она переключает канал и листает Netflix.
Исследование для книги, которая тихо умирает на этапе рассылки издателям. Отсутствие откликов… мягко говоря, не вдохновляет. Так что вот я — все еще пытаюсь свести концы с концами, типичная миллениалка: подработки, сомнения в себе и постоянное давление с требованием «взрослеть», а в истории поиска — «как быть взрослым».
Анна приподнимает брови, глядя на меня поверх очков.
— Что там с книгой?
Я морщусь.
— Шарлотта сказала, что хочет поговорить. Позвонит в пять.
— Отличное время. Может, выбила тебе контракт на шесть нулей. — По ее тону ясно, насколько маловероятным она это считает. Анна уверена, что моя мечта стать писательницей — не больше чем несбыточная фантазия. Она за факты.
Я неопределенно мычу.
— Она сказала, что есть хорошие новости и плохие.
— Ну вот и ответ, — Анна капает жидкость для снятия лака на ватный диск и начинает стирать лак с ногтей на ногах. — Надеюсь, это решит насущную проблему.
Под «насущной проблемой» она имеет в виду объявление от Super Pets о том, что после этой недели моя работа копирайтером, единственный стабильный писательский заработок, становится ненужной.
Пока я пыталась и никак не могла закрепиться как фрилансер, Анна пробивалась наверх благодаря сочетанию почти незыблемой уверенности в себе и убийственного чутья на истории. Так я всегда думала. В последнее время, правда, под поверхностью появилось что-то хрупкое, как у лебедя, который изо всех сил гребет лапами под водой.
Пока она училась бить в самое горло, я постепенно осознавала, что мне не хватает жесткости, чтобы выжить в журналистике. Она зарабатывала репутацию и поднималась по карьерной лестнице с помощью солидного наследства; я штамповала тексты и все еще жила с моим мудаком-бывшим, Дейвом. Анна — это «а вот что вы могли выиграть», а я — «утешительный приз.» И теперь мы здесь: если коротко, как сказала бы Тейлор, в следующем месяце мне нечем платить аренду. А еще я должна Анне триста фунтов.