Ноа задумчиво издал глухое «хмм», опершись ладонями о спинку моего стула.
Но прежде чем он ответил, послышался другой голос — ниже, с хрипотцой, от которой у меня по спине пробежали мурашки:
— Не знаю, чего ты ищешь, приятель, но точно могу сказать, где этого нет. В декольте Фэл.
О черт.
2 Кай
За эти годы я научился держать себя в руках, усмирять зверя, что жил внутри. Но были вещи, которые всегда срывали предохранитель: когда кто-то обижал слабого, когда мучили животных и когда трогали Фэллон.
Ничто не могло взбесить меня быстрее, чем если кто-то пытался задеть Воробья.
Я не был дураком — прекрасно видел, как этот её так называемый коллега на неё смотрит. Смотрел всегда. И только сама Фэллон, похоже, этого не замечала.
Но он наглел. Стоило только увидеть, как он нависает над ней, будто сторожит дорогую игрушку, которой не позволит играть другим. Или как его взгляд скользит не по экрану, а в вырез её блузки.
Пальцы сами сжались в кулаки, кожа под татуировками натянулась. Я из последних сил сдерживал ярость. Мне нельзя было ошибаться. Не с моей историей.
Даже если в деле значилось «несовершеннолетний», это всё равно могло обернуться против меня. Драка. Подпольные бои. Связи с теми, кого суд называл организованной преступностью. Неважно, что у меня тогда были свои причины — пятна остались. И в личном деле, и на совести.
Ноа вздрогнул и резко обернулся:
— Я не пялился ей в декольте!
Я просто смотрел на него, не говоря ни слова.
Фэллон вздохнула — уставшим, обречённым вздохом, в котором слышалось: «Я не знаю, что с ним делать».
— Не обращай внимания. У него инстинкт защитника без тормозов.
— Не думаю, что дело в этом, — пробормотал Ноа и вернулся к своему столу.
Я немного расслабился, когда он отодвинулся от неё. Дело было не в том, что я не понимал: когда-нибудь у Фэллон появится кто-то. Она влюбится, по-настоящему, и начнёт новую жизнь — не как раньше, с парой свиданий, а всерьёз. Это убьет меня, но я всё равно буду рад, если тот парень окажется достойным. Потому что она заслуживала всё хорошее, что может дать этот мир.
— Кайлер, — сказала Фэллон, выгнув бровь и разворачивая кресло. — Что ты здесь делаешь?
Мой член дёрнулся при звуке полного имени. Я жил ради этих мгновений. Ради того, как они напоминали о том, что почти было. О тех коротких секундах, когда она была моей. Пусть теперь произносила его только тогда, когда я чем-то провинился. Иногда я даже нарочно выводил её — просто чтобы услышать это «Кайлер».
Я поднял бумажный пакет с бирюзовой надписью The Mix Up.
— Подумал, тебе нужно что-то посущественнее сахара, чтобы дожить до конца дня.
Выражение её лица смягчилось. Она поднялась из кресла, улыбка едва тронула губы.
— Скажи, что там сэндвич со шпинатом и артишоками.
— Я бы не поехал за обедом через весь город, чтобы тебя подставить.
Губы дрогнули.
— На тебя всегда можно положиться.
Всегда. Не важно, позвонила бы она мне среди ночи или с другого конца света — я бы пришёл.
— К скамейкам? — спросил я, зная, что она предпочитает есть на улице, даже если дубак.
— Ага. — Она надела куртку и вытащила из-под воротника копну светлых волос.
Пальцы дернулись — так хотелось зарыться в эти пряди. Всё во мне откликалось на её красоту. Она была из тех, что с каждым взглядом становилась только сильнее. Изгиб её улыбки превращал губы в идеальный лук, за который хотелось тянуть зубами. Синие глаза, темнеющие и бурлящие от любого сильного чувства — хорошего или плохого. И её тело — идеально подходящее к моему, стоило лишь обнять.
Черт.
Я, как всегда, затолкал это всё подальше и вышел наружу.
На улице было около восьми градусов — достаточно холодно, чтобы я сегодня выбрал пикап, а не мотоцикл. Хорошо хоть солнце в Центральном Орегоне немного смягчало мороз.
— Пахнет снегом, — сказала Фэллон, делая глубокий вдох.
— Не накликай.
Она рассмеялась, усаживаясь на лавку. Звук этого смеха отозвался эхом в моей пустой груди и обосновался там.
— Ты ведь никогда не любил белое покрывало, — поддела она, плотнее запахиваясь в куртку.
— Все думают, что это волшебно, а на деле — просто холод, сырость и переломы.
Один уголок её рта приподнялся.
— Ну конечно, мистер Гринч.
Я достал из пакета сэндвич, напиток и пару печений.
— Я не Гринч. Фильмы про Рождество? Ещё как да. Особенно «Крепкий орешек».
Фэллон закатила глаза.
— «Крепкий орешек» — не рождественский фильм.
— Тогда и «Маленькие женщины» тоже не рождественский, — парировал я.
Она развернула сэндвич.
— Играть не по правилам — это твой стиль.
— Я ещё люблю рождественское печенье, подарки и вынужденный отпуск, — продолжил я.
— Ладно, ладно. Ты — тайный эльф Санты. Доволен?
— Меня много кем называли, но тайным эльфом — впервые.
Фэллон улыбнулась:
— Переросток-эльф?
Я хмыкнул и достал свой сэндвич с индейкой.
— Как дела?
Она посмотрела внимательно:
— Это проверка?
Я пожал плечами, хотя правда была проста — я всегда буду за ней следить. До тех пор, пока мы не станем седыми стариками, ворчащими на соседских детей.
— Ты снова перегружаешь себя.
— Нашёл, кто бы говорил, — буркнула она.
Я усмехнулся:
— Работаем на износ — отдыхаем на износ.
Она нахмурилась:
— Мне не нужны подробности твоей личной жизни.
Горечь обожгла желудок. Пусть лучше думает, что у меня очередь из женщин, чем узнает правду: моя постель холодна, как арктическая тундра.
— Ты не ответила, — сказал я.
Фэллон сделала вид, что занята сэндвичем.
— Просто дел больше обычного.
— Сколько?
Она подняла руку, чтобы откусить, но я перехватил запястье. Тёплая кожа обожгла ладонь, оставив привычные, сладкие ожоги.
— Сколько, Фэл?
— Тридцать два, — прошептала она.
Я выругался:
— Ты угробишь себя.
В её глазах вспыхнуло пламя, превращая синий в сверкающий сапфир.
— Я знаю свои пределы.
— Правда? Или ты просто готова жертвовать собой ради других?
Огонь стал ярче.
— Они того стоят, и ты это прекрасно знаешь. Нет ничего важнее, чем убедиться, что им есть где спать спокойно, пока мир рушится.
— Ты важнее. Сколько детей ты спасёшь, если сама свалишься в больницу от истощения?
Взгляд Фэллон дрогнул от обиды.
— Я не слабая.
Черт.
Я положил сэндвич и сделал то, чего давно себе не позволял: обвил мизинцем её палец и слегка сжал.
— Последнее, кем я тебя считаю, — слабой, Воробышек. Но мы скучаем по тебе. Семья скучает.
Если с ней что-то случится — я этого не переживу. Я слишком хорошо знал, сколько подлости и жестокости в мире. И знал, что Фэллон снова и снова шагает прямо в самую гущу.
Мой пикап пророкотал и заглох на моем месте у Blackheart Ink. Здесь всё было черным на черном на черном. Деревянный фасад здания на окраине Спэрроу-Фоллс мы покрыли почти угольно-черной морилкой — Шеп тогда сомневался, но потом этот цвет пошел у брата-подрядчика на ура и в ремонтах, и в новостройках. Вывеска у мастерской — матово-черная, заметная только при определенном освещении.
Джерико ворчал, что глупо делать вывеску, которую толком не прочитаешь, а я считал, что так у места появляется своя загадка. И оказался прав. После статьи в The New York Times под заголовком «Новое лицо татуировки» дела в моем крошечном уголке мира рванули в гору. То, что мастерская выглядела как подпольный бар с «тайным» названием, только добавляло притяжения.
Внимание, которое принесла та статья, и все последующие, я ненавидел. Деньги — нет. Линейки пигментов, инструменты, даже одежда сделали мою жизнь более чем комфортной. А когда я понял, что у меня неплохо получается играть на бирже, этот комфорт разросся до суммы, которую мне не потратить и за всю жизнь. Ничего общего с тем, в чем я вырос. И уж точно не то, во что поверил бы мой так называемый отец.