Грейси придвинулась ближе к Хейден, и та обняла её за плечи. А глаза Клем вспыхнули злостью.
— Мы же не вернёмся к ней?
— Мы делаем всё, чтобы этого не случилось. Но последнее слово за судьёй. Возможно, он захочет поговорить с вами. Только если вам будет комфортно, — объяснила я.
Пальцы Клем сжали карандаш.
— Я поговорю. Расскажу всё, какая она.
— Клем, — тихо сказала Хейден. Грейси шмыгнула носом.
— Это правда. И я больше не собираюсь молчать, — резко бросила Клем.
Хейден протянула руку:
— Хорошо. Только не сейчас. — Она посмотрела на меня. — А Лес? Мы ведь не пойдём к нему?
Перед глазами всплыл тот небритый мужчина у мотоцикла.
— Нет. Не пойдёте.
— Потому что он не хотел нас? — в голосе Хейден зазвенело ледяное раздражение.
Всё внутри сжалось. Ни один ребёнок не должен чувствовать себя нежеланным — особенно от тех, кто обязан любить.
— Он понимает, что не сможет дать вам жизнь, которую вы заслуживаете.
Хейден усмехнулась:
— Значит, нас ждёт система.
— Есть разные варианты, — ответила я спокойно. — Один — я подыщу вам семью для долгосрочной опеки. Но есть и другой.
— Какой? — насторожилась она.
Сердце колотилось в груди. Я готовилась перевернуть их мир.
— У вас нашёлся родственник, который хочет подать заявление на опеку. Сводный брат. Кайлер Блэквуд.
Реакция оказалась не той, что я ожидала. Ни удивления, ни радости. Лицо Хейден застыло, Грейси уставилась в колени, Клем сжалась, как пружина.
— Он не возьмёт нас, — прошептала Клем. — Мама говорила, что он не хочет с нами ничего общего.
Я едва удержала ярость — она прожгла меня, как бензин, поднесённый к пламени. Но заставила себя дышать ровно.
— Это полная чушь, — сказала я тихо.
— Конечно, — фыркнула Хейден. — Поэтому он так часто навещает нас, да?
Я встретила её взгляд, стараясь, чтобы она увидела правду.
— Он не знал, что вы существуете. Если бы знал — был бы рядом. Поверь мне.
Хейден скривилась:
— Да он просто прячется в своей идеальной семье. Наверняка говорит, что хочет нас, чтобы выглядеть хорошим парнем.
— Хейден, — мягко произнесла я. — Я знаю Кая с четырнадцати лет. За все эти годы я не видела его таким убитым, как тогда, когда сказала, что у него есть сестры. Девочки, которые нуждаются в нём. Он ещё вас не видел, но уже готов ради вас на всё. Это правда.
Грейси выглянула из-за плеча сестры:
— Мне нравятся его рисунки. Тот, на стене у зала, очень красивый.
Сердце болезненно сжалось. Значит, она видела его работы и думала, что брат не хочет знать о ней.
— Он обрадуется, когда я ему это скажу.
— Мы можем с ним встретиться? — тихо спросила Клем.
Я с трудом вдохнула.
— Он мечтает встретиться. Но нужно подождать, пока всё официально утвердят.
Лицо Хейден снова окаменело.
— А что если очередная бумага «случайно» не пройдёт? Рене говорила, что просила у него помощи, когда Клем заболела, а он сказал, что ему всё равно.
— Он делает всё, чтобы пройти проверку. И даже если его не утвердят, он всё равно захочет быть в вашей жизни. Настолько, насколько вы позволите. И могу поклясться, Рене никогда не говорила ему о болезни Клем. Иначе он сам бы отвёз её к врачу.
В выражении Хейден мелькнуло неверие — тяжёлое, выработанное годами лжи и разочарований. Её никто никогда не защищал.
— Может, мы и не хотим к нему. Может, выберем приют, — бросила она.
Я замолчала. Меня грызло слишком многое. Я хотела дать Хейден выбор — позволить ей почувствовать, что хоть что-то в её жизни зависит от неё самой. Ведь у неё столько всего отняли. Но я знала, каковы шансы, что сестёр оставят вместе, если они останутся в системе: ничтожно малы. И чем дольше это продлится, тем выше риск, что их разлучат — одно неверное движение, новая семья, новая бумажка, и всё перевернётся.
Лицо Хейден побледнело.
— Ты не уверена, что сможешь нас оставить вместе, да?
— Мы всегда делаем всё возможное…
— Но ты не знаешь наверняка.
Грейси разрыдалась и забралась к Хейден на колени, вцепившись в неё, будто боялась, что я прямо сейчас их разлучу.
— Не отдавай меня, Хей-Хей! Пожалуйста, не отдавай!
Хейден обняла её крепче.
— Никто тебя не отдаст. Слышишь? Я рядом. Ты в безопасности. Всё хорошо.
Но Грейси плакала ещё громче, уткнувшись сестре в плечо. Клем взглянула на Хейден и прошептала:
— Мы должны хотя бы попробовать.
Хейден метнула в меня злой, беспомощный взгляд.
— Ладно. Скажи ему, пусть подаёт. А когда всё развалится — вспомни, чья это была идея.
Голова раскалывалась от чудовищного напряжения, мигрень будто пульсировала прямо под черепом, отдаваясь во всем теле. И дело было не только в физической боли. Страдание Хейден, Клем и Грейси осело во мне, поселилось под кожей — и так и должно было быть. Потому что, если я перестану чувствовать их боль, то перестану и бороться.
Я включила поворотник, сворачивая на парковку Департамента по делам детей и семей, и едва не врезалась в стоящую машину, когда увидела знакомый черный пикап и мужчину, прислонившегося к заднему бамперу. Потертая кожаная куртка поверх черной футболки — целая история, написанная на ткани, как и шрамы на его мотоциклетных ботинках. Широкие плечи, крепкие бедра — человек, с которым лучше не спорить. Щетина на угловатом подбородке стала гуще, чем в прошлый раз, а волосы, почти черные, взъерошены — явно от постоянных попыток заглушить мысли руками. Но остановили меня не они.
Его глаза. Янтарные, потемневшие до медового янтаря с прожилками боли. В них отражался груз ответственности и стая демонов, которых подняла вся эта история. Я бы отдала всё, чтобы усмирить вой в его душе. Но не знала, с чего начать.
Я сняла ногу с тормоза, припарковалась в конце ряда. Перед глазами плясали темные пятна — мигрень усиливалась. Не то, что мне сейчас было нужно.
Схватив куртку и сумку, я выбралась из машины. Кай уже ждал — стоял в конце парковочного места, не решаясь подойти ближе, будто не знал, приму ли я его.
— Привет, — только и смогла сказать. Слишком много всего бурлило во мне, между нами, вокруг. Я не доверяла себе сказать больше.
Кай молча смотрел, изучая меня. Никто не умел читать меня лучше, чем он. Потом распахнул руки. Хотелось заплакать, но я сдержалась и шагнула прямо в это знакомое, родное объятие.
Его руки сомкнулись вокруг меня мгновенно. Я вдохнула запах дубового мха, янтаря и кожи. Его губы едва коснулись макушки.
— Прости. Прости, что втянул тебя во всё это. Прости, что испортил то, что между нами.
— Ты ничего не испортил, — выдавила я. — Ради тебя я бы прошла сквозь огонь, Кайлер.
Его объятие стало крепче, стоило только произнести его полное имя.
— Хочу уберечь тебя от боли, Воробышек. Не хочу быть причиной хоть одной твоей слезы.
Я отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза.
— Боль значит, что нам не всё равно. Что мы любим. Что живем. И я не променяла бы всё это на безболезненную пустоту.
Он смотрел на меня, будто искал что-то, что могла дать только я.
— Такая смелая, — прошептал он. Его брови сдвинулись, когда татуированным пальцем он провел по моему лбу. — Голова болит?
— Был день… из тех самых, — вздохнула я.
— Обедала?
Было уже за четыре, а я вспомнила лишь утренний бэйгл и печенье у Маккензи. Отвела взгляд.
— Фэллон, — низко, с угрозой произнес он.
Я посмотрела на него.
— Может, немного пропустила.
Губы Кая скривились в недовольстве.
— Поехали.
— Мне нужно в кабинет. Бумаги, отчёты…
— Потом. Сначала еда. И я хочу тебе кое-что показать.
Любопытство кольнуло.
— Что именно?
Один уголок его рта дернулся в той самой половинчатой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Узнаешь, когда поешь.