Я накрутил между пальцев нежный пик, играя и дразня.
— Кайлер... — мое имя сорвалось с её губ, как молитва. И это запалило меня дотла.
Пальцы двигались глубже, шире, скользя по внутренним стенкам.
— Скажи, чего хочешь. Что тебе нравится. Покажи мне.
Фэллон сжала моё запястье, направляя мои движения. Она вела меня — медленнее, шире, глубже, пока губы её не приоткрылись в беззвучном стоне.
Вот в чем было наше с Фэллон. Мы знали те части друг друга, что прятали от света. Между нами не было ни стыда, ни запретов — только понимание и доверие.
Постепенно её пальцы ослабли, и я понял, что научился — как всегда, у неё.
Я подстроился под её ритм, дыхание сбивалось, член ныл от напряжения. Вторая рука соскользнула с груди к её бедрам, нашла тот самый пульсирующий центр. Фэллон издала тихий, почти болезненный звук, когда я коснулся её клитора.
— Не останавливайся. Кайлер. Не смей останавливаться.
Мое имя прозвучало как приказ, и я подчинился. Круги, касания, давление — я дразнил её, пока другая рука работала глубоко внутри. Тело Фэллон задрожало, словно она пыталась удержаться, но я шепнул:
— Отпусти. Хочу почувствовать тебя всю. Каждую гребаную секунду.
Огонь вспыхнул под кожей, когда она издала звук, который невозможно было назвать человеческим. Её мышцы сжались вокруг моих пальцев, руки вцепились в простыни. Тело выгнулось, голова откинулась, спина прижалась ко мне.
Мое тело не выдержало. Её оргазм поджег фитиль моего, и я взорвался вместе с ней — без проникновения, без слов, просто в унисон.
Это было лучше любого чертового ощущения в жизни.
Фэллон содрогалась, вытягивая из меня каждую каплю, не давая спрятать ни одной эмоции. Как всегда.
Но когда я открыл глаза, пальцы всё еще были в ней и меня охватил ужас. Леденящий, обжигающий, парализующий.
Нет. Нет, нет.
Слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком чисто.
Не для меня.
Я вытащил пальцы, страх обжег изнутри. Я не позволю себе разрушить её. Не запятнаю. Не передам ей свою тьму.
— Прости, — выдохнул я. — Я не могу.
Сбросил с себя одеяло и, как трус, убежал.
34 Фэллон
Прости. Я не могу.
Эти слова кружили в голове, как острые лезвия. Каждый оборот резал изнутри, оставляя после себя раны, которые не заживают.
Прости. Я не могу.
Боль раздирала меня, хотя тело все еще гудело. Этот контраст — между восторгом и пустотой — тянул на самое дно, туда, откуда уже не всплывают.
Дверь в ванную тихо щелкнула. Кай не хлопнул — он был совершенно спокоен, когда закрыл дверь. Когда закрыл нас.
В груди поднялось другое чувство — ярость.
Он не имел права. Не имел права притянуть меня, дать надежду, а потом снова оттолкнуть. Не имел права ставить точку, бросив в мою жизнь эти три слова, словно гранату.
Я сбросила одеяло и рывком встала. Тело все еще дрожало — внутри меня жил тихий гул, вибрация, сосредоточенная в груди, на кончиках пальцев, между бедер.
Я проглотила этот жар и распахнула дверь ванной.
Кай поднял голову. Он стоял у раковины, яростно тер руки. На столешнице — бутылка ополаскивателя. Все ясно. Он стирал следы. Стирал нас.
Двое играют в эту игру.
Я схватила бутылку, отвинтила крышку и сделала большой глоток. Огонь в горле показался даже приятным, хоть какая-то замена той боли, что жгла меня изнутри.
Сплюнув, я громко поставила бутылку на место.
— Знаешь что? Не помогло. Я все еще чувствую твой вкус. Чувствую твои руки. Твои пальцы во мне.
— Воробышек... — выдавил он.
— Потому что ты живешь во мне. — Слова вырвались, как выстрелы. — Сколько бы я ни пыталась тебя вырвать или выжечь — ты остаешься. Ты часть меня.
В глазах Кая вспыхнула паника, янтарь стал ярким, почти золотым.
— Черт. Я не могу... Я разрушу тебя, Воробышек. Я не могу тебя испортить. Ты — единственное хорошее, что у меня есть.
Боль накрыла новой волной — не телесной, а душевной, оглушающей. Я смотрела на него — и сердце рвалось.
— Кайлер, — прошептала я, делая шаг ближе, несмотря на то, что он пытался отступить. — Ты делаешь меня лучшей версией себя. Сильной. Смелой. Такой, какая я есть. Ни одна часть тебя не способна меня разрушить.
Он яростно тряхнул головой, руки сжались, ногти впились в кожу.
— Она во мне. Эта тьма. Они вбивали ее в меня — каждым ударом, каждым унижением. Я не позволю, чтобы она легла на тебя.
Я схватила его руку, удерживая, не давая себя ранить.
— Ты не тьма. И если ты делишься со мной своей болью, это для меня только одно — честь. — Я прижала его ладонь к груди, туда, где всегда чувствовала его. — Я ненавижу, что тебе больно. Но когда ты позволяешь мне это видеть, держать вместе с тобой — это дар. Потому что так я по-настоящему знаю тебя. Вижу, что ты пережил, и как вырвался из той пропасти, в которую тебя бросили.
Глаза Кая наполнились слезами.
— Не могу, Воробышек. Не могу причинить тебе боль.
— Единственная боль — когда ты уходишь, — прошептала я. — Тогда будто выдираешь из меня душу.
Слезы скатились по его щекам, исчезая в щетине.
— Ты — единственное место, где я могу дышать. Ты мой воздух.
Я подняла руку и стерла его слезы.
— А ты — всё мое. С того дня, как ты нашел меня в лесу, кричащую от страха. Ты дал мне безопасное место, когда я думала, что его больше нет.
— А ты дала мне дом. Во всех смыслах — дом. — Его рука легла поверх моей. — Знаешь, почему я зову тебя Воробышек?
— Потому что ты сказал, что нашел меня по песне. — Хотя то был вовсе не песня, а крик — мой отчаянный крик.
Кай покачал головой.
— Не только поэтому. Воробьи — символ надежды. Ты всегда была надеждой для меня. Мое пристанище. Место, куда я возвращался снова и снова, даже если мог держать тебя только в самых потайных уголках души.
Каждое его слово ложилось на кожу, будто выжженное, оставляя след — не рану, а память.
— Кайлер...
— Я не хочу бежать. Не хочу бежать от того, что между нами. Но чертовски боюсь все испортить. Разбить так, что не собрать. Воробышек, вчера тебя преследовал человек. Стрелял. Из-за того, что ты связана со мной. Ты должна была сбежать. Подальше.
— Но я не сбежала. — Я провела пальцем по его щеке. — Я здесь. И не уйду. Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Есть тьма — мы похороним ее. Так глубоко, что свет туда больше не доберется. Потому что нет ничего, чего мы не сможем сделать, если держимся за одно и то же.
Кай опустил лоб к моему, выдохнув все, что было внутри.
— Воробышек... Всегда была только ты. С самого первого дня.
Я чуть отстранилась, вглядываясь в его лицо.
— Я пытался, — прошептал он. — Каждый раз, когда подпускал к себе другую женщину, мне становилось физически плохо.
Я невольно усмехнулась.
— Я блеванула на кеды Бобби Купера, когда пыталась потерять девственность. Видимо, мое тело тоже не принимает никого, кроме тебя.
Тело Кая напряглось, как натянутая струна.
— Фэллон… ты…
— Девственница? — внутри поднялась неловкость, но быстро улеглась. Это же Кай. С ним можно было говорить обо всем. — Если не считать вибратор… то да.
Из его груди вырвался глухой рык, и он рывком притянул меня к себе.
— Я не спал ни с кем с пятнадцати лет. Похоже, когда встретил тебя, ты забрала не только мое сердце, но и всё остальное.
У меня отвисла челюсть.
— Не может быть. Ты же все время где-то шатался с Джерико и другими. Вокруг полно девушек.
— Вокруг — да. — Он обхватил мое лицо ладонями. — Не буду врать, я пытался. Думал, так будет лучше, если мы оба пойдем дальше. Но, Воробышек, я не смог. Есть причина, почему Джерико зовет меня Священником. Любые руки, кроме твоих, вызывали отвращение. В итоге я просто сдался. Дал тебе поверить, что у меня кто-то был.