«Проклятое сено, вечно к юбке пристает. Раз, два, три, четыре. Где же еще?» — думала она. — «Пять. Повезло-таки этой Миле малахольной. Такого муженька урвала. Богатыря! А, вот шестое. Все равно мало, папа будет злиться. Чем я хуже ее? Лицом пригожа, да у грудь у меня повыше будет».
В курятнике что-то гулко бухнуло и запрыгало по полу, словно от пинка ногой. Возмущенно закудахтали наседки.
«А как я теперь пою! Соловушка! Жаль, раньше так не могла — небось, не засиделась бы в девках…»
Кельман покраснел и, косясь по сторонам, отошел от сарая. Ему было неловко, но эту неловкость быстро вытеснило желание снова испытать свой дар. Уже не первый час он ходил от дома к дому, напряженно впитывая в себя мысли и чувства других людей. Сперва он стыдился, пытался урезонить себя, убедить, что поступает подло и низко по отношению к своим соседям, но все было напрасно. Жгучая жажда узнать еще чуть-чуть, еще самую малость, толкала его к следующему забору, к следующей двери, калитке. Ему открылось многое: и то, что у горластой Бики прорезался нежный, изумительной красоты голос, и то, что старый чревоугодник Труки уже третий день пишет какие-то непонятные, пугающие стихи, и то, что маленькая дочка Крубсов может с закрытыми глазами определить цвет положенного перед ней предмета. Почти у каждого жителя поселка появился какой-то талант — явный и полезный, вроде прихлопывания мух одним усилием воли, либо странный, как рисование в воздухе пальцем светящихся линий.
Кое-кто видимых способностей не проявлял. Арина лишь скептически пожимала плечами, слушая рассказы о творящихся в поселке чудесах.
— Обалдели вы все от этой воды, — говорила она своим подругам. — Все невидаль какая-то мерещится.
— Да ты пойди, посмотри сама!
— Некогда мне по селу шастать! Дел — невпроворот. И вы бы лучше огороды перекопали, чем о всякой ерунде сплетничать.
— Да на кой ляд нам врать?! Сама можешь убедиться!
— Это все безделье, — упорствовала Арина. — Леность. Праздность. От нее всегда в голову ахинея лезет. Вы руками-то побольше работайте, ногам отдыха не давайте. И времени не будет фантазиям предаваться.
— Пойдем хоть в гости сходим, — предложил вернувшийся под вечер домой Кельман.
— Не пойду, — ответила она. — Завтра вставать рано, да и вообще. Устала я от ваших баек.
— Да какие байки!
— Не пойду. Иди один, ежели так приспичило.
В избе Перша было многолюдно и душно. Все говорили — увлеченно, хором, перебивая друг друга.
— Глянь, как я могу, — хвастался Амс, рисуя в воздухе тонкие переливающиеся полосы.
— Э! Зато я вещи двигать на расстоянии умею!
— Вещи? Ты хотел сказать — мелочевку всякую, вроде катушек ниток?
— Так это пока. Научусь и котлами со смолой ворочать!
— Ну и какой с того толк?
— А с твоих закорюк витающих какой толк? — возмутился Крубс.
— Как какой? Это же эскуство, самое что ни на есть натуральное!
— Дак растает вся твоя красота через пять минут.
— И пусть! Новое наведу! Лучше прежнего!
— Натуральное — это как у моего зятька. Он еду всякую сквозь стены видит. Очень полезное эскуство.
— Во здорово! А выпивку видит?
— Не видит. Но очень хочет.
Самого кузнеца окружало плотное кольцо любопытствующих. На глазах у всех он залечивал ушибы выпавшего из окна мальчонки. Бледнели и затягивались ссадины на чумазых кулачках, исчезали порезы.
— Чудо, — шептали зрители.
— Теперь — точно не пропадем!
— А то! Перш завсегда поможет!
— Такой у нас теперь лекарь свой — получше иных университетских профессоров будет!
По лицу кузнеца пробежала горделивая улыбка. Кельман подмигнул ему и отошел к камину, к склонившейся над блокнотом Миле.
— Что у тебя? — спросил он, присаживаясь на подлокотник ее кресла.
— Да так, — она смутилась и прикрыла рисунок ладонью. — Ничего особенного.
«Засмеет», — услышал Кельман.
— Я видел твое море. Оно прекрасно.
Щеки Милы покрылись бордовыми пятнами.
— Спасибо, — пробормотала она.
«Я же просила его никому не показывать! Зачем он это сделал?!».
— Прятать ото всех такое диво — преступление. Мы же друзья, Мила.
— Ладно, — ответила она после минутного молчания. — Смотри.
На картине был изображен туман. Клубящиеся космы казались объемными, липкими, они притягивали взгляд и одновременно вызывали ощущение того, что нечто ужасное, смертельно опасное, сокрыто в серой бесформенной мгле. У Кельмана по спине побежали мурашки.
— Кто там? — почему-то шепотом спросил он.
— Не знаю, — тоже шепотом ответила Мила и отвернулась.
Некоторое время Кельман рассматривал ее нервно дрожащие плечи, потом поднялся, подошел к столу и налил себе самогона. Вчерашнее желание выпить воды вернулось с новой силой.
— У меня нет денег, — напомнил он сам себе. — Платить больше нечем.
«Все продать! Дом, мебель, утварь, только чтобы узнать, что со мной станет. Хоть глоточек. Хоть каплю. Я же должен научиться. Стать сильнее. Я уверен, что способен на большее».
— Крутит? — спросил чей-то сочувственный голос.
Кельман поднял голову и увидел стоящего рядом Перша. Криво улыбаясь, кузнец вынул из его руки осколки стакана.
— Прости, я не хотел… Сам не знаю, как оно получилось.
— Я понимаю.
— Надо надраться.
— Точно.
— Чтобы поскорее вырубиться.
— Избавиться от соблазна.
— Да.
Они обменялись понимающими взглядами.
— Берем бутыль — и на чердак.
— И никакой закуски.
— Правильно. Так оно надежнее.
Поднимаясь по лестнице, Кельман заметил, что гостей сильно поубавилось. И уютное кресло возле камина стояло пустым.
Кельман проснулся от крика. На улице едва-едва рассвело, слабые солнечные лучики робко пробирались сквозь крошечное чердачное окошко.
— Господи! Господи! Господи! — повторял дикий, совершенно нечеловеческий голос.
Послышался равномерный стук. Отшвырнув пропахшие пылью одеяла, Кельман рывком поднялся и бросился к двери.
Происходящее внизу выходило за пределы его понимания. Перш стоял на коленях и ритмично, безостановочно бился головой о стенку.
— Мила! Мила! Мила! Моя Мила! — Заслышав шаги, он повернул к лестнице слепое от слез лицо и сказал: — Она повесилась. Она повесилась в нашей спальне.
Он протянул Кельману слегка влажный листок бумаги. Тот самый рисунок. Туман. В левом верхнем углу четко была выведена одна-единственная строчка: «Столько я заплатить не могу».
— Она ходила к источнику.
— Я тоже туда пойду! — закричал кузнец. — Я отдам ему все, пусть только даст мне еще воды.
— Перш…
— Я стану искуснее и смогу вылечить Милу!
— Перш. Мила умерла. Ты не сможешь ее вылечить.
— У меня получится.
— Она умерла, понимаешь?
Тяжело опираясь о стену, кузнец поднялся и ог-лушенно глянул на него.
— Откуда ты знаешь, что я не сумею?
— Я не слышу ее мыслей. Совсем. Ничего. Ей никто уже не сможет помочь. Ее больше нет.
Перш обхватил голову руками и осел на пол. Он не плакал. Он сидел и смотрел на занавешенный тканью дверной проем, ведущий в спальню.
Возле источника стояла очередь. Длинная живая колонна, состоящая из подавленных, отчаявшихся людей.
— Ну, что тут у нас, — говорил Сирил, рассматривая очередное подношение. — Отрез лульского шелка?
— Да, достойный господин. Лучший в мире шелк, да и расцветочка какая — загляденье, — Амс искательно потирал пухлые ручки.