— Значит, когда?
— Сегодня вскрою, завтра приготовлю заключение.
— Так скоро? — удивился я.
— Я завтра работаю перед отпуском последний день.
— Не забудьте откатать пальчики, — сказал я уже другому эксперту, криминалисту.
На песке лежал труп Шампура, человека, который много лет досаждал людям. Труп подлеца и убийцы. Его смерть избавила правоохранительные органы от розыска, ареста, допроса и суда… Избавила от противнейших процедур, словно какая-то сила решила нам помочь. Скорее всего, случайность. Их много в моей практике. А когда много, то они образуют закономерность. Что есть закономерность? Это плотность случайностей.
Озерная вода омыла часть лица Шампура, но никакой конкретной черты не проступило. Впрочем, я видел только левую щеку с рассеченной кожей.
— Видимо, что-то задел или проехался лицом по дну, — предположил Марк Григорьевич.
— В прозекторской надо сделать опознание, — вслух задумался я.
— А зачем? — возразил Леденцов. — В его сумке паспорт. Бязин Юрий Казимирович. Тут и прописка с адресом. Правда, паспорт какой-то древний. Этой улицы уже и нет…
Ойкнула понятая. Самоходчикова вроде бы попробовала встать с колен, но пошатнулась и медленно упала на труп Шампура. Марк Григорьевич взялся за ее пульс.
— Вызовите «Скорую», она потеряла сознание.
Недели две назад капитан Оладько разбирался с трупами. Восемь тел, невостребованных из морга. Администрация выход нашла: отвезли их на свалку, экскаватором вырыли траншею, покойников свалили туда и сравняли с землей. Поэтому все хлопоты с похоронами Шампура поручили капитану.
Оладько ежедневно, отложив все дела, навещал Чадовича, который приходил в себя медленно, какими-то порциями. Теперь, когда Шампур погиб, злости не было, а осталась плохо объяснимая обида — на кого?
В царской России выходил журнал «Вестник полиции», в котором сообщалось о гибели каждого полицейского. Чадович, правда, жив…
Но неизвестно, как скажется на здоровье удар по голове. И ни ордена, ни благодарности в приказе, ни денежной премии… В той же царской России городовой остановил тройку без кучера, которая неслась по Большой Морской Петербурга, сам попал под сани и лишился ноги. О подвиге доложили Александру II, городового наградили орденом Святой Анны, единовременным денежным пособием и дали инвалидную пенсию. Оладько набрал номер следователя:
— Сергей Георгиевич, Самоходчикова хочет принять участие в похоронах.
— Пусть.
— Говорит, что похоронит без нашей помощи за свой счет.
— Ну что ж…
— Она уже крест заказала.
— Как ее самочувствие, психическое?
— Ходит, будто груз волочит. Смотрит, и не поймешь, видит тебя или мимо.
— Да, не могу ее толком допросить.
Этот допрос капитан считал делом зряшным — преступник погиб. Уголовное дело прекращается. Но прокуратура любит формализм и бумажки. На кой ляд Рябинин обязал уголовный розыск поискать родственников Шампура? Чтобы похоронить? Самоходчикова похоронит. Раньше даже самоубийц не хоронили на кладбище, потому что грех. Только за оградой. А убийц? Правильно, на свалку и в траншею.
Оперативник — это тот, кого дергают. Точнее, кого выдергивают. Только сосредоточишься… Капитана выдернули на задержание Красавчика Макса.
Минздрав предупреждал. А следователь Рябинин говорит, что мода и глупость сильнее Минздрава, ФСБ и президента. Молодежь тянулась к блестким сигаретным пачкам, как к символу взрослости и красивой жизни. Девицы не отставали от ребят. Этим и пользовался Красавчик Макс…
Познакомившись с девицей в модном прикиде, он с артистическим хрустом вскрывал пачку импортных сигарет и угощал ее. Закуривала даже некурящая, чтобы не прослыть «нюшкой». Затянувшись раз-другой, девица теряла сознание. Красавчик Макс забирал украшения с деньжатами и «делал ноги». Капитану удалось главное: взять его с пачкой ядовитых сигарет, то есть с вещественным доказательством…
Он вернулся в РУВД. Дежурный позвал:
— Оладько, тебе старушку привезли.
— Какую старушку?
— Из Тверской области.
Именно привезли, потому что от дежурного до кабинета оперов она шла минут двадцать. Капитан с ней разговаривал и думал: сегодня похорон не будет, бабушку надо определить на ночь, отыскав гостиницу, отвезти, позаботиться о питании… Впрочем, ему приходилось перетаскивать на себе инвалидов, нянчить младенцев, готовить обеды на опергруппу', принимать случайные роды…
Капитан вновь позвонил следователю:
— Сергей Георгиевич, мать Шампура привезли.
— И что она?
— Ей под восемьдесят.
— О сыне-то говорит?
— Она его тридцать лет не видела, не опознает и живого бы не узнала.
— Сомнений в личности Шампура нет, но уж если она здесь, то надо допросить.
— Старушка прокуратуру не найдет, придется мне ее везти.
— Капитан, я сам в РУВД подъеду, а к тебе просьба: доставь-ка завтра утром Самоходчикову. Боюсь, что по повестке не явится.
— Хорошо, Сергей Георгиевич. Не забудьте написать разрешение на похороны Шампура.
Девочкой с ней бывало: ночью с открытыми глазами ходила по комнате и спросонья не могла найти дверь. Но то в детстве, ночью, спросонья… С работы она отпросилась на трое суток. И что делала? Ходила по квартире с открытыми глазами, видела дверь, но ей некуда идти. Как же некуда — на могилу? Но сегодня была: ведь только похоронили.
Люди умирают от болезней, от несчастных случаев, от старости… Тамара не понимала прочитанного в книгах — умерла от одиночества. Так сильно любила? Истинная смерть не от болезней, не от пули, не от голода с холодом, а именно от одиночества.
Она упала на диван и в который раз на дню заплакала долгими тихими слезами…
К вечеру Тамара поняла, что погибнет если не от одиночества, то от недостатка воздуха — весь день в закрытой жаркой квартире.
Она наскоро ополоснула лицо, набросила легкую куртку и вышла во двор. У парадного сидела старушка с первого этажа, с которой она лишь здоровалась. Но вышло так, что все соседи знали про ее горе и сочувствовали при каждой встрече.
— Голубушка, не гнети сердце тоской…
— Спасибо, бабушка.
— Ведь грех берешь на себя.
— Почему… грех?
Говорили, что ей восемьдесят с лишком. Прозрачные глаза, бесцветные волосенки и белесая кожа, за которой, казалось, и проступало ее истинное лицо.
— Голубушка, у тебя мать-то когда преставилась?
— В прошлом году.
— То-то и оно.
— Не понимаю…
— Голубушка, грешно из-за смерти хахаля страдать горше, чем из-за смерти матушки.
Тамара бы обиделась или расстроилась, если бы поняла старуху. Но до отупевших нервов сигналы внешнего мира доходили глухо, как из космоса. Ей казалось, что и кожа стала невосприимчивой ни к прикосновениям, ни к боли.
Она пошла в парк, в тот самый, где они с Сашей гуляли и сидели на скамейках. Но вечерний парк встретил ее настороженно. Может быть, из-за сумерек и ветра? Да и народу почти не гуляло. Тамара нашла скамейку, где они с Сашей пили пиво и мечтали о будущем. Села.
— Господи, кому я теперь нужна?
Ветер ответил зябким порывом. Дуплистый тополь проскрипел узловатыми замшелыми ветками-сучьями. Не проскрипел, а продолжал скрипеть ритмично и с каким-то металлическим писком.
Тамара вскочила. В голову пришли мамины слова: в скрипучих деревьях живут души безвременно умерших людей, а из дупла можно услышать их стоны. Мама всегда боялась скрипучих деревьев.
Тамара ринулась на светлую аллею. Она почти бежала от старых деревьев, от их скрипа и стонущих дупел…
Она верила, как и ее мама, в необъяснимое, таинственное, пугающее. Мистика не мистика, но что-то есть. Без этого «что-то» не все бы в жизни понималось. Например, любовь с первого взгляда… Двое встретились, глянули друг другу в глаза — и все. Но не все. Где-то в высших сферах, нам не доступных, информация считывалась с их взглядов, прокручивалась и выдавалось заключение — либо они должны соединиться, либо разойтись.