— Из-за творога?
— Он тоже задумался. Творог особый? Да он везде един. Начал брать в других магазинах и у других продавцов. И такой прикол — не поверишь. Кто не курит и не пьет, от цирроза не помрет. Хуже урологу стало до колик. Вернулся он к прежней продавщице, к ее творожку. И опять не поверишь: полегчало мгновенно.
— Что же у нее за творог?
— Не в нем дело: от продавщицы шла жизненная энергия.
Они разговаривали и пили кофе, пока не кончились пирожные. Елизавета раскраснелась и попышнела еще больше — словно на дрожжах поднялась. Глянув на часы, она предложила:
— Проводи меня до метро, проветрись.
На улице Елизавета завела разговор о вреде одиночества, особенно в теперешнем ее положении. Звала на субботнюю встречу медсестер и медбратьев, которую она устраивала у себя на просторной даче: с шашлыками, с ночным купаньем и с нудистким пляжем. Тамара отмалчивалась.
— Ты хоть дома не сиди совой: вернешься, включи магнитофон, поставь клевую кассету…
— У меня все старые.
— Сейчас купим.
Они подошли к ларьку. Тамара еле удержала ее от уплаты за выбранную кассету и сама достала деньги. Ларек разрывался, вернее, надрывался тяжелейшим роком. Крутились какие-то подростки, разыскивая особые записи.
— Елизавета, ты хоть что мне взяла?
— Пугачеву, хорошо поет про нашу бабскую судьбу…
У метро они распрощались. Были какие-то хозяйственные дела, в магазин надо бы забежать, за квартиру не уплачено… Но Тамару тянуло домой в одиночество. Странно: она одиночества боялась и хотела пребывать в нем, чтобы никто не мешал ее горю. Впрочем, был выход — после коматозной ночи сон ее сморит.
Но сон не морил, ему мешали три чашки выпитого кофе. Тамара побродила по квартире, взяла купленную кассету и щелкнула магнитофоном. Алла Пугачева, песни о женских судьбах…
Сердце зашлось в острых и частых, почти пулеметных стуках — словно в груди придушили щебетавшую птицу. Даже не от слов — от родного голоса.
— Томик, жду тебя на могиле завтра вечером…
Она не удержалась на ногах и села. Что это? Кто-то там, у ларька, подменил кассету? Пленка крутилась беззвучно. Никакой Аллы Пугачевой. Тогда что? Слуховая галлюцинация? Тамара остановила ленту и ткнула начало.
— Томик, жду тебя на могиле завтра вечером.
Он ее звал — он зовет ее.
— Саша, я приду! — крикнула она и залилась бессильными слезами.
Я дважды прочел заключение судебно-медицинского эксперта. На этот раз патологический анализ был суховат: спешил Марк Григорьевич в отпуск. Впрочем, главное изложил, да и случай очевидный даже для меня, для не медика. Сильный удар в лобовую часть черепа с повреждением кости и мозгового вещества. Он ли ударился, его ли ударили — тупым предметом с довольно-таки широкой плоскостью соприкосновения.
Были еще ссадины на лице. С ними все ясно, но откуда две ссадины на плече? Какая же форма камня или железки, о которую Шампур ударился? Впрочем, ссадины могли быть получены перед смертью, или в агональном состоянии, или сразу после смерти — они неотличимы, поскольку ткани некоторое время сохраняют физиологические функции.
Мне оставалось вынести постановление о прекращении уголовного дела ввиду смерти преступника. Яснее ясного. Свидетели видели прыжок Шампура в воду, два мужика выловили его из воды, акт судебно-медицинской экспертизы… Я же испытывал — нет, не беспокойство, — а, выражаясь престижно, психологический дискомфорт. Выражаясь проще, рука не поднималась выносить постановление о прекращении дела. Но почему?
В кабинет влез невысокий крепыш с рыжевато-белесой прической, жесткой, как и его взгляд. Он пожал мне руку с напорной силой, как и у его взгляда.
— Боря, где же твой прикольный свидетель?
— Сейчас приедет.
— Квартиру Шампура нашли?
— Самоходчикова молчит как деревянная. Или не помнит, или шизанулась.
Свой психологический дискомфорт мне хотелось выплеснуть на сочувствующего. Я прочел майору из акта вскрытия кусок про ссадины на плече. Леденцов бросил, как отмахнулся:
— Задел то, обо что ударился головой.
— Боря, а ведь есть другая версия.
— Какая же?
— Шампура убили.
— Кто?
— Смешной вопрос для сотрудника уголовного розыска.
Поэтому он усмехнулся. По этой спокойной усмешке, по манере сидеть развалясь, по молчаливости, я знал, что майор у меня отдыхает. Как бы в гостях, а гостей положено угощать. Я давно скооперировался с помощником прокурора: у него кофемолка, у меня кофеварка. Он мне еще утром намолол зерен «Арабики». Я скоренько сварил по паре чашек. Отпив, майор еще раз усмехнулся:
— Сергей, а у меня другая версия.
— Какая же?
— Шампур не человек, а нечистая.
— Не понял…
— Дьявол он.
— В переносном смысле?
— В прямом.
Беседа под кофе. Майор отдыхал. И анекдотик можно рассказать. Но моя версия имела под собой почву уж хотя бы потому, что мы не знали окружения Шампура. Вряд ли он все проворачивал без подельника: Самоходчикова не в счет.
— Ага, с рогами, — согласился я.
— Столько криминальных эпизодов, а мы его так и не взяли. Неуловим, а?
— Боря, разве так не бывало?
— Допустим. А откуда он брал разнородную информацию? К примеру, как можно узнать, что спрятано на дне цветочных горшков?
— Боря, ты же всегда был крутым атеистом…
— И еще, господин следователь, может, ты мне не дашь вторую чашку кофе, но я скажу: его пальцы не оставляют отпечатков.
— Как?
— У него нет папиллярных линий. А ведь нас учили, что их не изменить, не уничтожить. Как группу крови.
Майор достал из сумки дактилокарту и положил передо мной: пальцы гражданина Бязина оказались голыми, как зеркальная лысина. Леденцов довольно фыркнул:
— Ну, не дьявол?
— Боря, это лишь доказывает, что мы имели дело с криминальным профи высшего класса. Неужели Шампур стал бы «следить»?
— Папиллярные узоры даже после извести вырастают…
— А Шампур их известью не травил. Есть специальная паста, которая все линии замазывает. Скажи дактилоскописту, чтобы следил за наукой. А почему карта попала ко мне так поздно, уже после похорон?
Майор не ответил, Я знал, о чем он думал: мол, легко сидеть в кабинете, не мотаться по городу, не преследовать и не ловить, не задерживать и ночевать дома… Напрасно обижался. Хорошо, что Шампур пришел на озеро с Самоходчиковой, имел при себе паспорт и был украшен характерными наколками — личность сомнений не вызывала. Иначе пришлось бы труп эксгумировать, отмывать руки и брать отпечатки.
Я налил майору вторую чашку «Арабики». Он взял ее и торопливо отсел в угол, освобождая место, потому что в кабинет вошла, точнее, протопала — втопалась? — весьма пожилая женщина. Из тех, у которых энергии много, а сил мало: оттого и топают.
— Клавдия Мироновна, живет в одном парадном с Самоходчиковой, — представил ее Леденцов.
— На первом этаже, — уточнила она голосом веским.
Я молчал, не проинформированный майором: знал только, что старушка прикольная. Леденцов помог:
— Клавдия Мироновна тоже считает, что он дьявол.
— Тамаркин-то хахаль? Только что вместо копыт ботинки, — подтвердила женщина.
Я глянул на майора с подчеркнутым недоумением. Шутить между собой можно, но привести женщину в прокуратуру на допрос о дьяволе… Леденцов отпил кофе и взглядом показал на старушку: мол, поспрашивай-поспрашивай.
— Клавдия Мироновна, а где вы могли его видеть?
— У парадного сижу.
— Он с Тамарой приходил?
— Когда с ней, когда один.
— А как же попадал в квартиру?
— Видать, ключи имел.
— И какие же у него копыта, то есть с чего вы решили, что он дьявол?
— В парадном рявкнул на мою кошку; Та прибежала домой, а на морде слезы. Заплакала кошка-то.