Женщина следила за мной зорко: верю ли? Словно не я допрашиваю, а она. Меня удивлял Леденцов, который пил кофе спокойно, не замечая дури, витавшей в кабинете. Потерплю и я.
— Клавдия Мироновна, что еще?
— Прошел он мимо моей двери. Гляжу, будильник остановился, часы в комнате встали и радио заглохло.
— А телевизор? — не удержался я.
— Клавдия Мироновна, — ожил майор, — переходите к главному.
— Раздвоился он.
— Кто? — уже оторопел я.
— Да этот Саша.
— В смысле… переносном?
— Без всякого переносного. Живу на первом этаже. Смотрю в окно, а он входит в парадную. Ну, я и выгляни в дверь. Господи, по лестнице их двое поднимается…
— Онс кем?
— Да ни с кем! Двое, точно таких же, один к одному. Раздвоился!
— Показалось.
— Я всю жизнь на почте проработала, там точность нужна. Скажу дальше… Дверь я оставила приоткрытой. Через пару часов он вышел из квартиры и удалился на улицу. Один, уже не двоился.
Я пошарил в ящике стола и вытянул три фотографии молодых мужчин.
— Клавдия Мироновна, вы про кого говорите?
— Да вот про него. — Она безошибочно ткнула пальцем в Шампура.
В средствах массовой информации мельтешили экстрасенсы, летающие тарелки, колдуны, гороскопы, ворожеи… И люди верили, поэтому с таким обществом можно сделать все, что угодно. Чему же я удивляюсь? Задурили старой женщине голову — вот и начало у нее двоиться. Весь этот бред записывать я не стал.
— Думаете, спятила? — зло усмехнулась она.
— Нет-нет, но сегодня, Клавдия Мироновна, — на улице жара до тридцати.
Когда она ушла, майор тоже усмехнулся зло:
— Сергей, ты думаешь, что спятил я? Но эта женщина на психучете не состоит.
— Боря, психически больным человеком я считаю всякого, кто нелогичен.
Если есть мистика, то есть и Бог.
Все черное потустороннее и жуткое связано с дьяволом. Мистика — это его лежбище. Но кто же позволит дьяволу свободно резвиться? Если есть мистика, то есть и Бог.
Тамара не понимала смерти: кроме тайны было в ней что-то еще неуловимо-ужасное. Она, женщина, сидит дома, а близкого человека нет. Он не пропал, не сбежал, не уехал, не улетел в космос и не исчез с земного шара — он здесь, недалеко, лежит на кладбище. Но с ним ни встретиться, ни воссоединиться. Почему же, если зовет?
Вечером… Она поехала к семи — и вечер, и еще не страшно.
Кладбище почти в городе. Автобус шел около часа. Тамара сжалась в уголке, смотрела на входящих-выходящих, и все лица сливались в длинное многоглазое-многоносое утекающее существо. Знали бы эти люди, куда и к кому она едет…
— Девушка, садитесь, — уступила ей место женщина.
— Нет-нет, спасибо.
Тамара испугалась. Неужели у нее лицо больного человека, психически больного; неужели на нем все-таки написано, куда она едет и к кому?
Кладбище делилось на старую часть и новую. Старая была нарядной, с множеством памятников, крестов и зелени. Тамара шла по дорожкам в ощутимой тишине: летний ранний вечер, а людей почти нет. Где-то из оградки выползет бабуля, где-то за крестом всхлипнет женщина… Тамара прибавила шагу;
Вспомнились истории, якобы происходившие на этом кладбище. Тела двоих похороненных мужчин вдруг нашли на свалке… Крупному начальнику постоянно снилась умершая жена, которая плакала и просила помощи: он получил разрешение и могилу вскрыл — жена лежала без гроба на голой земле… Двое бомжей сели под крестик распить бутылку: земля осела под ними, провалилась, да так, что нс только их не спасли, но и тел не нашли… А прошлым летом у девушки тут всю кровь выпили…
Тамара миновала старое кладбище и оказалась на новом. В сущности, глинистое поле. Здесь не белели беломраморные кресты и не темнели гранитные плиты: расслоилось общество, расслоились и покойники. И деревьев высоких не было — не успели вырасти. Но у каждой могилы стояли саженцы в рост человека, шелестели кустики да пахли цветы.
Тамара вышла на простор. Здесь кончались ряды захоронений, отсекаемые небольшой поляной. А дальше темнел ольшаник.
Сашина могила была последней, но видимой издали, потому что Тамара поставила громадный деревянный крест: пока, потом закажет каменный, из габбро. Свежеструганный крест в сумерках белел заметно, словно подсвеченный…
Ее тело непроизвольно вздрогнуло, как от вечернего озноба, — у креста стоял человек. Но озноб затух сам собой, потому что у креста стояла женщина, сгорбившись, словно молилась. Тамара подошла. Нет, она не молилась, а пробовала отклеить фотографию Саши и выдернуть ее из скромной рамочки.
— Что вы делаете? — удивленно спросила Тамара.
Женщина распрямилась. Девица лет двадцати пяти, высокая, с темной жесткой челкой. Даже в сумерках Тамара видела, как решительно блестят ее глаза.
— А тебе что?
— Зачем отдираете фотографию? Это же надругательство над могилой…
— Надругательство? Я хочу заменить фотографию.
— На какую?
— На более приличную.
Сумасшедшая. На кладбищах всегда бродят пьяницы, душевнобольные и шпана. Звать милицию? Или самой проявить решительность? Посуровевшим голосом Тамара приказала:
— Ну, подружка, три шага назад! А то я проста, как с моста!
— Да какое тебе дело, психопатка?
— В этой могиле лежит мой Саша.
— В этой могиле лежит мой Сережа!
Смысл сказанного этой нахалкой не дошел — его перебила импульсивная догадка, толкнувшая Тамару почти физически. Худое лицо… Темная челка… Это же девушка с портрета… В той квартире, куда возил ее Саша… Которую он купил… Не эта ли, с челкой, звонила ей Сашиным голосом?
Голос, которому не требовался никакой смысл, кольнул в сердце. Тамару затрясло. Но у голоса был и смысл:
— Девки, я вас рассужу…
Скраденный щелчок — надувные шарики громче лопаются. Претендентка на могилу сделала шаг назад, чему-то удивилась и медленно упала на бок. Тамара не могла ни крикнуть, ни шевельнуться. И тогда…
Из кустов вышел человек. Тамара заторможенно осела на землю и потеряла сознание, потому что из кустов вышел Саша и двинулся к ней…
Оперативник, сидевший далековато, в заброшенном склепе старой части кладбища, замешкался: обе женщины упали беспричинно — ни выстрелов, ни криков. Пока он соображал, пока выбирался из обрушенных стен, пока добежал…
Самоходчикова исчезла, и оперативник бросился ко второй женщине…
Такие дни мною зовутся кутерьмистыми — от кутерьмы. Я задержался в прокуратуре, что бывало через день. Есть работа, на которую жаль тратить дефицитное дневное время: например, подшить четыре тома уголовного дела. На третьем томе забренчал мой старенький телефонный аппарат.
— Сергей Георгиевич, на кладбище труп.
— Оладько, восемь вечера, уже заступил следователь по городу…
— Труп у могилы Шампура.
— Труп мужчины?
— Женщины.
— Самоходчиковой?
— Нет.
— Присылай машину, — вздохнул я.
Минут через десять приедут. Успею подшить, дошить третий том. Многовато я наскреб на элементарного убийцу. Грабил людей, и характерно, что жертвы не сопротивлялись, он у них ничего не спрашивал, в разговоры не вступал, а сразу бил ножом. Почему же? Потому что был физически слаб, тщедушен и не умел драться.
Звонил телефон. Виноватый голос Оладько уведомил:
— Сергеи Георгиевич, накладочка вышла…
— Труп ожил?
— Ага. Приехала «скорая», сделала укол и забрала в больницу.
Я взялся за четвертый том. Этого тщедушного убийцу долго искали, а попался он неожиданно и даже смешно. Явился домой в синяках и ссадинах. Жена, ничего не подозревавшая, решила, что на него напали бандиты, и потихоньку от мужа вызвала милицию. Приехали, обрадовались и забрали.
Звонил телефон. Я и говорю: кутерьмистый день.
— Капитан, опять ты?
— Сергей Георгиевич, оперативник рассказывает, что женщина, которую увезли в больницу, обнимала крест на могиле Шампура.