— Дэниел, — безразлично произносит она. — Пусть прекрасно понимаю, о чем ты, поскольку и меня раньше сбивали с толку, я имела в виду не это.
— Знаю, прости. Просто мне особо нечего рассказать.
Она поднимает бровь.
— Что? — спрашиваю я.
— Я тоже так раньше говорила.
О...
На мгновение воцаряется тишина. Крики чаек и шум океана вдали заполняют пространство между нами.
Она не произносит ни слова. Просто смотрит на меня спокойно, терпеливо, словно у нее есть все время в мире. В ее позе и взгляде читается: не торопись; я рядом, я с тобой.
Я запрокидываю голову, раздумывая, что делать. Часть меня хочет отступить, но другая так устала. Я не могу натягивать улыбку или делать вид, что все под контролем, потому что это не так.
— Детство было тяжелым. Мои родители работали в полях, собирая фрукты и овощи. Зарабатывали копейки; хватало только на еду и оплату самого необходимого. У нас не было отпусков. Не было новой одежды к первому сентября; всегда все поношенное. На Рождество подарки почти не дарили. На дни рождения мама пекла нам торты. Ты понимаешь. Потом они скопили достаточно, чтобы открыть свой бизнес, пекарню. Им не хватало хлеба, к которому привыкли в Мексике, и если купить его было невозможно, они решили печь сами. У отца был опыт работы в пекарне еще там, в Мексике. Так как это была единственная пекарня в районе, где жили в основном латиносы, дело пошло. Сейчас у них все отлично; открыли еще несколько филиалов, купили фургоны для развоза хлеба по округе. Даже есть фудтрак для таких мероприятий, как сегодняшний костер.
Брови Джози чуть приподнимаются, во взгляде читается удивление вперемешку с одобрением. Она стягивает с плеч темно-зеленую рубашку на пуговицах, расправляет закатанные рукава и снимает ее. Бросает рядом с моим худи.
Поправляет лямку топа на плече, плотно сжав губы в раздумьях.
— Моя мама иммигрировала одна. Не то чтобы она этого хотела, но семья ее не поддержала и решила остаться Мексике, продолжив едва сводить концы с концами. Когда она оказалась здесь, единственное место, где можно было работать несовершеннолетней, были поля. А однажды ночью она пробралась в бассейн при старшей школе. Тренер по плаванию застал ее, но вместо того, чтобы вызвать полицию, велел плыть еще. В общем, как любила повторять мама, тренер пожалел ее, стал спонсором, и дальше ты сам знаешь.
Знаю, многое выяснил, когда собирал информацию о Джози. Не назвал бы это сталкингом – в конце концов, все было в открытом доступе. Клаудия была невероятно талантливой пловчихой. В плавании я понимаю мало, но олимпийские золотые медали отличу, а у нее их много, и это не считая остальных наград.
Поднимая руку над головой, я хватаюсь за ворот футболки с длинным рукавом и стягиваю ее через голову, бросая поверх остальной одежды.
Ее взгляд скользит по черной облегающей ткани «Драй-ФИТ90», прежде чем встретиться с моим.
— Нравится, Джози? — нагло спрашиваю я.
Она закатывает глаза, но я успеваю заметить легкий румянец на ее щеках.
— Не уходи от темы. Твоя очередь.
Я и не уходил, но в то же время да, уходил. Мне нравится, что она меня разглядывает, и в то же время нет. Все же продолжаю делиться с ней своими чувствами, и по какой-то неведомой мне причине тревога ослабевает.
— Отец хотел, чтобы мы с Эдрианом играли в футбол. Постоянно усаживал смотреть матчи, учил нас, из последних сил собирал деньги, чтобы записать в команду. Нам это в целом нравилось: мы играли и в средней, и в старшей школе, но сердцем отдали себя бейсболу. Ты бы видела его лицо, когда мы сказали, что хотим заниматься им, а не футболом. Словно признались, что стали фанатами «Америки». Он, кстати, болеет за «Чивас», — добавляю я, заметив ее недоумение. — Они соперничают в Лиге, это высший дивизион мексиканского футбола. Ты не следишь, правильно?
Она качает головой.
— Ни за этим, ни за чем другим. Но сегодня посмотрела кое-что действительно крутое. С битой. И с бейсболистом ростом где-то сто девяносто сантиметров.
Губы сами растягиваются в улыбке. В ней нет ничего наигранного.
— Ты смотрела, как я играю?
— Смотрела, — она перекатывается с пятки на носок. — Ты вроде бы неплох.
Я фыркаю, оскорбленный.
— Вроде бы неплох? Джозефина, ты вообще за какой игрой следила? Это не то слово, которым стоило бы описать мою сегодняшнюю – или какую бы то ни было еще – игру.
Ее губы складываются в тонкую линию, но дрожат, и щека подергивается.
— Не заставляй меня это говорить. Ты и так слишком самодоволен. Если продолжать тебя возносить, возомнишь о себе слишком много, и именно мне придется иметь дело с твоим завышенным самомнением
Впервые за весь день я чувствую легкость. И искренне улыбаюсь.
— Я-то заставляю?
— Заткнись, — бурчит она, хмурясь так, будто эти слова стоили ей усилий.
Моя ворчливая девочка.
— Сколько ты посмотрела?
— Пропустила только первые пять–десять минут, — она снимает заколку-ракушку, и длинные волнистые пряди, собранные ею, падают на плечи. — Я сняла одну вещь, — добавляет она, словно слыша мой невысказанный вопрос.
— Я думал, речь только об одежде? — все равно спрашиваю я.
Джозефина пожимает плечами, и на ее губах на миг вспыхивает хитрая улыбка, прежде чем они снова сжимаются в тонкую линию.
— Я не соврала, сказав, что почти не смотрю телевизор. Мама не разрешала. Считала, что это пустая трата времени, и я должна сосредоточиться на плавании. Вместо этого ставила записи моих выступлений и соревнований других пловцов, заставляла часами их разбирать. Так что, видимо, я просто привыкла обходиться без телевизора. Я никогда даже пульт в руках не держала.
Отец временами вел себя так же с футболом, потом с бейсболом, но мама все-таки заставляла его позволять смотреть и другое. Я благодарен за это, потому что иногда чувствовал, как начинаю выгорать. Интересно, Джози тоже выгорела? Поэтому бросила плавание? Хочу спросить, но мы же договорились не задавать вопросов. И я вижу, что ей это далось нелегко. Сейчас она словно меньше похожа на себя, больше на ту девушку, что стояла передо мной семь недель назад.
Быстро, думай.
— Знаешь, теперь придется это исправить.
Она смотрит с недоумением.
— Исправить что?
— То, что ты не смотришь телевизор. Уверен, ты никогда не видела ни одного фильма из серии «Пункт назначения»? — в качестве ответа она отрицательно качает головой. — Ты была лишена привилегии стать травмированной, как все мы. Это нужно срочно исправить. Сцена с бревном91 сведет тебя с ума.
— Сцена с бревном? — в ее голосе уже сквозит любопытство.
— Да, она сумасшедшая и до ужаса травмирующая. Еще есть сцена на мосту и... ладно, я замолчу. Не хочу спойлерить. В общем, вечером у тебя не должно быть никаких планов, а если есть, отмени.
Она в изумлении приподнимает бровь.
— Будут еще требования?
— Пока нет, но если что-то придумаю, сразу сообщу, — отвечаю я с невозмутимым видом. — Значит, так: ты, я и диван. Это свидание.
Я слышу, как у нее перехватывает дыхание, замечаю, как резким вздохом вздымается грудь, прежде чем опуститься.
— Мы живем вместе. Не обязательно называть это свиданием.
— Сегодня День святого Валентина. Проведи со мной время, Джоз, — игриво добавляю я.
Я бы предпочел, чтобы все было по-настоящему. Хочу, чтобы все было по-настоящему. Хочу и нуждаюсь в ней, но... я слишком сломлен. Поэтому притворство, наверное, единственный способ, каким я смогу ее удержать.
— А в свидание входят еда и напитки? — так же игриво спрашивает она. Хотя клянусь, в словах есть что-то еще, какой-то подтекст, но уверен, что просто накручиваю себя. — Вообще, наверное, за них должна платить я. В конце концов, ты достал...