— Джозефина, нет. Как моя спутница, ты обязана только улыбаться и позволять тебя баловать. Ты не заплатишь ни копейки. Так что спорить бесполезно. Это мое второе требование. А третье, продолжай называть меня сексуальным.
Джози прикусывает губу, словно едва сдерживая улыбку.
— Знаешь, ты очень напористый и вовсе не такой скромный, как о тебе говорят.
— Как это «говорят»? Что ты имеешь в виду? — я наклоняю голову, с подозрением глядя на нее. Щеки у Джози пылают, взгляд отводится в сторону.
— Ты должен что-то снять.
— Джозефина, — я делаю шаг вперед, становясь так близко, что могу схватить ее. — Откуда ты это знаешь? А?
— Я не стану отвечать на этот вопрос. Ты и так знаешь ответ.
— Скажи.
— Снимай что-нибудь.
— Не сниму, пока не скажешь.
Она тихо стонет, и взгляд сталкивается с моим.
— Я искала о тебе информацию. Доволен?
Я усмехаюсь, стараясь держать лицо, хотя внутри будто взрываются фейерверки втрое ярче обычного.
— Расскажи подробнее. Что еще выяснила?
— Снимай что-нибудь. Я закончила этот разговор. Ты, я, диван. Сегодня свидание, ясно? Давай двигаться дальше.
Я не спорю и сбрасываю кроссовки, пихая их в кучу вещей. Слишком самодовольно улыбаюсь, но улыбка тут же сходит с лица, поскольку знаю, что настала моя очередь делиться. Всегда легче, когда речь не обо мне.
Я отворачиваюсь от пронзительного взгляда, ненавидя то, что она наверняка читает мои мысли и чувства. Жаль, что я не такой, каким кажусь. Внутри все иначе. В голове темнота, я едва держусь на поверхности, а вода мутная, вязкая. И тучи над головой только сгущают мрак.
Она все смотрит на меня с тем же бесконечным терпением. Я заметил, что обычно его немного. Но для меня в ее глазах целый океан терпения. Я его не заслуживаю.
Что сказать? Что сказать? Что сказать?
Лучше бы это был я, а не Эдриан. Если бы можно было, я бы без колебаний поменялся с ним местами.
Я сжимаю челюсть, глотаю эти слова и выдавливаю другие:
— Когда я был в восьмом классе, а Эдриан в седьмом, папа разрешил нам прогулять школу. Не сказал зачем, только велел собрать сумки, поскольку мы уезжали на выходные. Мы не задавали вопросов и сделали, как он сказал, — в горле встает ком, пока память прокручивает картинки из воспоминаниц. — Четыре часа на машине, и мы уже в Монтерее, потому что у МПУ был День открытия, — переносица горит. — Папа достал билеты на всю серию игр. Хотел, чтобы мы увидели свое будущее. Мы с Эдрианом были в полном восторге, поскольку это первая поездка вдали от дома. Впервые смотрели бейсбол не по телевизору. Впервые видели, как играет команда нашей мечты, — в горле встает ком. — И впервые, когда у папы с мамой нашлись деньги свозить нас куда-то, не думая о счетах. Мы понимали, что нельзя принимать это как должное, — я тяжело выдыхаю и сухо усмехаюсь. — В тот день мы с Эдрианом поклялись друг другу, что однажды будем... — зубы стучат, грудь сжата так крепко, что я едва могу вдохнуть. — Однажды будем здесь, играть вместе. А теперь мы... — я задыхаюсь, но прочищаю пересохшее горло. — Не вместе, — я сглатываю ком в горле и заканчиваю: — Дни открытия для меня странное время.
Теплая рука Джози обхватывает мое запястье. Она мягко сжимает его и отпускает. Не говорит, что ей жаль и не заглушает тишину ничего не значащими словами. Вместо этого развязывает шнурки кроссовок, снимает их и ставит рядом с моими.
— У нас с мамой не было хороших отношений. Не уверена, можно ли это вообще назвать отношениями, потому что она относилась ко мне не как к дочери, а как к... — ее голос дрожит, Джози ненадолго отводит взгляд, потом снова встречается с моим. — К соседке по квартире. Я даже не знаю, по какой ее версии скучать или вообще по чему именно скучаю, поскольку я на самом деле ее не знала.
Мне хочется это обсудить и обнять ее, потому что Джози выглядит и звучит сломленной. В ее голосе прячется вина, а черты лица темнеют.
— Не задавай вопросов, пожалуйста, — говорит она спустя секунду, словно слыша мои мысли.
Я стягиваю майку и бросаю ее в кучу.
И полностью уверен, что ее взгляд скользит по моей голой груди. Я позволяю смотреть, обдумывая, что сказать.
— У меня с отцом не самые хорошие отношения. В лучшем случае они пустые. В худшем – их просто нет.
Она берется за подол топа и снимает его. Остается в кремовом бра. Я сглатываю, глядя, как ее грудь плавно колышется, когда Джози бросает топ на кучу одежды.
— Я толком не знаю, что делать со своей жизнью, — признается она. — Я плавала, потому что этого хотела мама. Мне нравилось, правда нравилось, но после ее смерти пыталась продолжать и не смогла. Я выгорела. А теперь просто существую.
Мне так хочется ее обнять. Так хочется что-то сказать, но я знаю, что сейчас она не хочет этого слышать.
Зацепив пальцами пояс шорт, я стаскиваю их и пихаю к остальному.
— Я не открыл письмо с ссылкой на драфт. Оно лежит в почте непрочитанным, и не уверен, что когда-нибудь его открою.
Брови Джози дергаются, губы приоткрываются. Она расстегивает пуговицу на джинсовых шортах и стягивает их, позволяя упасть к ногам, прежде чем добавить к общей куче.
Оглушительная пауза растягивается между нами. Незаданные вопросы висят в воздухе. Слишком громкие, но никто из нас не решается их озвучить. Так много нужно сказать, так много признать, так много вынести на свет, но мы оба упорно молчим.
Несмотря на напряженную тишину, мы продолжает хранить молчание. Почти обнаженные: я в одних трусах и носках, она в бра и стрингах – я не уверен, что готов взглянуть – и носках.
Стоит задать вопросы, которые с бешеной скоростью кружат в голове, но я этого не делаю. Вместо этого сокращаю расстояние между нами, пусть и не должен. Пальцы дрожат, но я оставляю их прижатыми к бедрам.
Джози запрокидывает голову, и практически зашедшее за горизонт солнце обрамляет своим светом ее лицо. Она выглядит как богиня.
— Не должна, но все не могу понять, почему ты до сих пор меня не поцеловал.
Челюсть сжимается, и я сбрасываю носки. Никаких вопросов.
— Не должен, но мне до безумия хочется к тебе прикоснуться.
Ее зрачки расширяются, дыхание сбивается, пока Джози тоже снимает носки.
— Я не стану тебя останавливать.
36
Джозефина
— Ты уверена? — по мере приближения голос Дэниела становится тише, пока и вовсе не нависает надо мной.
— Да, — выдыхаю я, и это звучит куда более сорвано, чем хотелось бы.
Взгляд Дэниела темнеет, он поднимает руку к моей щеке и проводит по ней костяшками пальцев. В этом жесте куда больше интимности, чем я готова признать.
Но жажду большего. Хочу, чтобы его пальцы задержались на мне, касались, сжимали. Эта жажда разгорается все ярче, и, клянусь, если бы можно было, я уже растаяла бы лужицей у его ног.
— Ты видела стикер?
— Видела... Я не думала... что ты имел ввиду это.
— Имел. Я мечтал об этом, — густо произносит он, костяшки скользят вниз по линии моей челюсти к изгибу шеи, а другая рука мягко обхватывает талию.
— Ты мечтал обо мне? — я глубоко вдыхаю, когда его пальцы ослабляют хватку и скользят к изгибу бедра.
Он тяжело выдыхает и кивает.
— Каждую ночь.
— Прости, — я облизываю пересохшие губы, и он следит за этим движением. Наклоняется все ближе, пока кончиком носа не касается моего.
— За что ты извиняешься?
— Наверное, это был настоящий ночной кошмар.
Он крепче обнимает меня, а другой рукой продолжает ласкать линию челюсти и шею. Я тихо ахаю, когда Дэниел притягивает меня ближе, мозолистая кожа ладони царапает разгоряченную кожу. Если бы не его эрекция, упирающаяся мне в живот, между сами не осталось бы ни миллиметра дистанции.