Я не тот, кто ей нужен.
— Значит, сцена с бревном тебя не зацепила, в отличие от сцены с бассейном? — Кай потрясенно таращится, приоткрыв рот.
Мы только закончили рассказывать, что пересмотрели все части «Пункта назначения», и теперь все спорят, какая смерть там была самой жуткой.
— Я работаю в бассейне, — Джози морщится. — Это было куда травматичнее, чем бревно.
— Ладно, справедливо...
Разговор вновь становится пустяковым, а моя ладонь покоится на ее бедре.
Я не тот, кто ей нужен, но она та, кто нужен мне.
39
Джозефина
Пальцы замирают над клавиатурой, прежде чем я убираю их уже в двадцатый раз, сжимаю в кулаки и снова вытягиваю над клавишами.
— Привет, — говорит Виенна, проскальзывая в кабинку. Она скидывает рюкзак с плеча и устраивает рядом.
— Привет, — подхватывает Пен, подсаживаясь к ней.
Она попросила нас с Ви встретиться в Студенческом союзе, поскольку мы редко видимся. Да и с Виенной я встречаюсь не так уж часто. Пен вечно занята чирлидингом, Ви плаванием, а значит и подогнать расписания сложно. Такая уж жизнь у спортсменок.
— Привет, — я захлопываю ноутбук сильнее, чем собиралась.
Брови Пен поднимаются, взгляд падает на ноутбук.
— Все нормально?
Я запинаюсь, неуверенность гложет меня изнутри.
Я смотрела на электронное письмо от Моники, пришедшее еще в январе; уже начало марта, а я так и не смогла заставить себя ответить. Все, на что меня хватило, – открыть и прочитать, но дальше дело не пошло. С тех пор только и делаю, что смотрю на него.
Часть меня хочет удалить письмо и сказать Монике отстать. Но другая, крошечная часть, согласиться. Не потому что я скучаю по соревнованиям, а из-за всего остального, что с ними связано.
Я уже рассказала Ви про Дэниела, и считаю, что открылась достаточно. Но сейчас ситуация иная, и это неслабо на меня давит.
— Моника хочет, чтобы я стала ассистентом тренера.
— Моника? — Пен склоняет голову набок.
— Мой тренер, директор женской команды по плаванию, — отвечает Ви, и в глазах у нее вспыхивает искорка. — Ты обязана согласиться. Такое место невероятно трудно получить. Если Моника написала лично тебе, значит, ей нужна именно ты. Господи, это же такой шанс. Соглашайся.
Я знаю, насколько это важно, но тревога – сука, с пистолетом у виска. Мысль о возвращении туда, в то место, которое связывало меня с мамой, единственное, что держало нас вместе, сводит с ума.
Я пожимаю плечами, отмахиваясь.
— Подумаю об этом. Как вы вообще?
Может, они чувствуют мое беспокойство, а может, и нет, но, к счастью, меняют тему.
Пен рассказывает про баскетбольную команду и про то, попадут ли они в турнир через пару недель. Говорит, сезон нормальный, но последние матчи прошли неудачно и худший из них против Университета Северной Каролины. Сказала, единственная счастливая часть – это возможность полюбоваться на игроков УСК. Оказывается, они горячие, и Пен уже тянется показать их «Инстаграм», но внезапно приходит сообщение, и она начинает вести себя странно.
— Скоро вернусь, — ее губы дергаются, словно от сдерживаемой улыбки.
Мы смотрим, как Пен выскальзывает из Студенческого союза, и рот расплывается в ухмылке, пока она вовсе не исчезает из виду.
— Ты видела ее лицо? — спрашивает Ви, не отрывая взгляда от двери. — Это наверняка парень, и я молюсь, чтобы был действительно он. Ей пора двигаться дальше после этого говняного бывшего. Каждый раз, видя его, закипаю от злости.
Я чувствую то же самое, но как бы ни хотелось высказаться, мы этого не делаем. Пен не хочет, и она слишком добрая; просто хочет сохранять мир.
И тут мне в голову приходит идея.
— Знаешь... у меня ведь есть опыт разрезания шин.
Только я открываю дверь в свою спальню, то же самое делает и Дэниел. Он, как и всегда, чертовски хорош: в белой футболке с логотипом, изображенная на котором сирена сидит на бейсбольном мяче и надписью «БЕЙСБОЛ», расположенной ниже, а темно-синих плавках, подчеркивающих мощь бедер, и с той самой золотой цепочкой, которую никогда не снимает.
Он набрасывает полотенце на шею и улыбается.
— У меня кое-что для тебя есть. Давно хотел отдать, но с переездом и началом сезона вылетело из головы.
— Для меня? — я беру белый квадратный конверт и, перевернув его, понимаю, что это обложка для компакт-диска, а внутри лежит и сам диск. «Священный Грааль Счастья Дэнни», нацарапано зеленым маркером, скорее всего перманентный. — Ты записал мне диск?
Он хватается за оба конца полотенца и кивает.
— Мне что-то подсказывало, что тебе никогда не выпадала честь скачивать музыку нелегально. Вот я и решил, что пусть будет компакт. И если тебе вдруг не понравится ни одна песня, я не хочу этого слышать. Хотя нет, они просто не могут не понравиться.
— Даже не уверена, что у меня есть, куда его вставить, — я снова смотрю на надпись, и губы сами растягиваются в еще более широкой улыбке.
— У меня есть магнитола или портативный плеер, но еще можешь послушать в машине.
— Эти штуки вообще еще существуют? — поддразниваю я.
— Сам не уверен, — его улыбка становится мягкой, а взгляд теплеет. — Оба были давным-давно подарены на день рождения. Мы с Эдрианом обожали музыку, вот родители и подарили. Нам, конечно, приходилось делиться. Я так и не смог с ними расстаться.
Боль в его голосе бьет прямо в грудь, но именно реакция заставляет сердце сжаться. Некогда яркий блеск в глазах тускнеет, становится безжизненным. Он улыбается, но улыбка не достигает глаз, а слова звучат одновременно тяжелыми и пустыми.
Горе довольно странная штука, сказал он однажды.
И правда, ведь в один момент Дэниел улыбается, будто весь мир у его ног, а в следующий вспоминает прошлое, и на него накатывает чистая, без примеси, грусть.
Я делаю шаг вперед и обвиваю руками его торс. Дэниел, явно не ожидав такого поворота, замирает.
— Если захочешь поговорить об Эдриане, я рядом.
Дэниел обнимает меня в ответ, и его тело сразу обмякает, приникая ко мне. Он не кажется тяжелым, скорее наоборот, почти невесомым.
— Помимо бейсбола... — его голос густой, хриплый, будто слова вырываются с трудом. — Музыка была чем-то нашим. Мы слушали почти все.
Я обнимаю его крепче.
— Правда? Поэтому у тебя в комнате столько кассет, винилов и компакт-дисков?
— Ты заходила в мою комнату? — Дэниел усмехается. В его голосе нет укора, только радость.
Это произошло три недели назад, в День святого Валентина.
— Это не то, о чем ты подумал. Я искала тебя из-за цветов, а ты не отвечал.
Он тихо мычит.
— Да, поэтому. Какие-то были папины, остальное мы сами находили в комиссионках. Казалось это крутым, и мы начали коллекционировать. У меня их гораздо больше, но остальные дома. Я бы привез их, да места мало.
— Можешь поставить в гостиной.
— Не хочу...
— Ты живешь здесь, и знаю, моя скрупулезность в том, где что стоит, кажется странной, но я не против. Надо было сказать раньше. Прости.
— Не извиняйся. Это твой дом.
— Теперь и твой тоже.
Я чувствую, как сердце в его груди, прижимающейся ко мне, бешено бьется.
— Ты не странная, если любишь чистоту в своем пространстве.
В горле застревает ком. Я не люблю об этом говорить, но в его объятиях язык развязывается сам собой.
— Мама ненавидела беспорядок. Любила, когда все пусто и минималистично; она раздражалась, если было не так. Она говорила, что в Мексике, в доме, где жила, все было далеко не идеально. Никогда не вдавалась в подробности, но и не забывала напоминать, как хорошо устроилась я. Как пожертвовала собой, чтобы дать то, что я имела. И в подтверждение своих слов заставляла убираться. Следила, чтобы я делала это идеально, — я хрупко усмехаюсь. — Ни игрушек, ни красок, ничего. Это стало нормой, которой я безукоризненно следовала, — я дрожаще выдыхаю. — Но теперь, когда ты живешь здесь, можешь расставлять вещи, оставлять что-то на кухне и в гостиной. Обещаю, я не стану мешать.