— Я тоже.
Я отпираю дверь, и взгляд невольно падает на разбитые костяшки. Тренер Д’Анджело настоял, чтобы спортивный врач осмотрел мою руку и убедился, что ничего не сломано. Я твердил, что все в порядке, но он решил перестраховаться.
С Брайсоном, к несчастью, тоже все в порядке. После допинг-контроля я его не видел, но заметил на полу красное пятно. Не знаю, насколько изуродовано его лицо, но, по словам Кая, там все серьезно. Я не должен был терять контроль; большую часть того, что делал, даже не помню.
Я лишь помню мысль: никогда больше не позволю никому причинять Джози боль. Будь то тому, кто не контролирует, что несет, или тому, кто способен хоть чем-то ее задеть. Хотя физически ее рядом не было, я все еще вспоминаю, через что он заставил ее пройти. Вспоминаю Рождество и то, как обреченно она тогда выглядела.
Я пообещал ей, что помогу заполнить пустоту, и пообещал себе, что Джози больше никогда не придется идти по жизни одной.
Меня не дисквалифицировали, но тренер велел прийти завтра перед игрой. Я не знаю, что он собирается предпринять, но уверен, что ничего хорошего.
Телефон в ладони вибрирует, экран вспыхивает от россыпи уведомлений. Сообщения от большинства товарищей по команде и из общего чата с парнями. Я игнорирую их, засовываю телефон в карман и захлопываю за собой дверь, потому что злость во мне еще не улеглась.
Я останавливаюсь в гостиной, оглядываясь по сторонам, но Джози не обнаруживаю. Сегодня пятница, почти десять вечера. Может, она уже спит, но это маловероятно. Обычно Джози бодрствует допоздна, выполняя домашнюю работу или плавая.
Стоит только об этом подумать, как она появляется, с полотенцем, обернутым вокруг тела и мокрым хвостом темных волос.
Я снова чувствую твердую почву под ногами. Вот что со мной делает один ее взгляд.
— Привет, Гарсия, — ее темные глаза теплеют, и в них проступает облегчение.
Раньше я не замечал этого, но после того, как она рассказала о матери, понял, насколько взволнованной Джози выглядит, когда я возвращаюсь домой позже обычного. Знаю, ее это тревожит, пусть и не озвучивает переживания вслух, я ведь чувствую то же самое, когда Джози в воде. Абсурд, учитывая, что она умеет плавать, но ведь случится может все, что угодно.
Поэтому, что облегчить ее переживания, стараюсь писать, когда могу. Я не называю точное время возвращения домой, но даю знать, что уже в пути.
Не знаю, что на меня нашло, но я бросаю вещи на пол, сокращаю расстояние между нами и беру ее лицо в ладони, приникая к ее губам.
Она ахает мне в рот, но не отстраняется. Я слышу глухой шлепок полотенца о пол, когда ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а губы раскрываются. Я скольжу языком в ее ждущий рот, целуя жадно и властно.
Я целую ее так яростно, что не оставляю воздуха, и она задыхается, выхватывая толику кислорода. Но все еще меня не отталкивает. Джози позволяет углубить поцелуй, исследовать каждый сантиметр ее рта, переплестись языками.
Поцелуй выходит жаждущим, мокрым и неаккуратным, но ни один из нас не спешит останавливаться. Я не могу насытиться ею, нуждаюсь в большем и знаю, Джози чувствует то же самое, поскольку позволяет пожирать ее губы.
Когда я отстраняюсь, она делает глубокий вдох. Смотрит на меня темными глазами, раскрывая с влажные, распухшие губы.
Я прижимаюсь к ней лбом. Вся накопившаяся во мне ярость в мгновение уходит.
— Привет, Джоз.
Она фыркает, облизывая губы.
— Привет, Гарсия.
Я облизываю свои, желая продолжения, но сдерживаюсь и отступаю, поскольку до меня доходит, что все еще грязный. Я не стал мыться в комплексе, просто не хотел оставаться рядом с парнями.
Наклоняясь, я поднимаю полотенце и снова оборачиваю вокруг нее.
— Спасибо, — ее взгляд прикован к моим губам, все еще пульсирующим и горящим от желания. — Поздравляю с победой, Кэп.
— Повтори-ка, — я ухмыляюсь.
Она приподнимает бровь.
— Повторить что?
— Ты и сама прекрасно знаешь.
Уголок ее губ дергается.
— Если ты намекаешь, что я должна потешить твое эго, то глубоко ошибаешься. Аналитики на телевидении сделали этого предостаточно.
— Но не от них мне нужно это услышать.
Она прыскает и проходит мимо.
— Хорошая игра, Кэп, — говорит она снисходительно и тут же морщится.
— Что? — я подхватываю сумку и следую за ней по лестнице наверх.
— Душевые за шестьдесят миллионов долларов перестали работать?
Бейсбольный комплекс перестроили всего год назад, и, кажется, именно во столько он и обошелся.
Моя улыбка становится шире.
— Не-а, просто уже было поздно, вот я и решил помыться здесь. Разве нельзя?
— Можешь, но какой ценой? — она оглядывается через плечо, поднимаясь по ступенькам, и морщится. — Кажется, меня сейчас вывернет.
— Неужели я и правда так сильно... — я принюхиваюсь к себе. Господи. — Не переживай, я отдраюсь как следует.
— Будь добр. Мне теперь придется обработать весь дом дезинфектором, — говорит она, когда мы оказываемся наверху и замираем посреди коридора, стоя у дверей наших спален.
Я смеюсь, и она улыбается. Ни один из нас больше не произносит ни слова.
Я чувствую себя живым. Вот как влияет общение с ней.
Джози, как и я, приоткрывает рот, но слова все равно не рождаются.
Я вдыхаю, она тихо выдыхает, но пространство между нами все так же заполнено тишиной. Она густая, горячая и удушливая, и все же я не ненавижу ее. Удушливая настолько, что я хочу ощутить, как бедрами она сжимает мою голову.
Она думает о том же, что и я? Хочет того же, чего хочу я?
— Ну... я пойду, приму душ, — я показываю большим пальцем через плечо, медленно пятясь назад.
— Будь добр, — она делает шаг назад, потом поворачивается, но вдруг снова оглядывается через плечо. Ее губы приоткрываются, но тут же смыкаются, и она захлопывает за собой дверь.
Я выдыхаю, запрокидываю голову и скрываюсь в своей комнате. Бросаю сумку, скидываю кроссовки носком и направляюсь в душ.
Не знаю, сколько времени стою под горячими струями после того, как вымыл голову и тело, разрываясь между тем, чтобы обхватить рукой член или просто покинуть душевую.
Тот уже до боли твердый и пульсирующий. Чувствую, как из меня сочится предэякулят, отчаянно требуя высвобождения.
Закрывая глаза, я упираюсь лбом в кафельную стену, все еще колеблясь, стоит ли дрочить, думая о Джози.
К черту.
Я обхватываю рукой ствол. Сдавленный стон вырывается из самой глотки, когда я плотно провожу ладонью по всей длине и ощущаю, как тот увеличивается под грубым движением.
— Черт, — скрежещу я зубами, проводя подушечкой большого пальца по головке.
Я повторяю движение, медленно, с давлением, равномерно, растягивая удовольствие как можно дольше, пока в голове прокручиваются образы Джози. Я вспоминаю День святого Валентина, ее, лежавшую на шезлонге и вчерашний день, Джози у бассейна. Думаю обо всем, что хочу с ней сделать и обо всем, что хотел бы, чтобы она сделала со мной.
И вдруг образы обрывается, когда краем глаза я замечаю тень. Резко оглядываюсь через плечо, уже собираясь отвернуться, но взгляд за что-то цепляется, и рука замирает на полпути.
Джози в моей ванной, завернутая в другое полотенце, с распущенными, еще мокрыми волосами.
Быть того может... это сон... не может быть, чтобы она и вправду здесь... она правда здесь?
— Почему ты остановился? — спрашивает она, подходя ближе к душевой кабине и сжимая полотенце в руках.
— Потому что это может быть реальностью... — шепчу я, больше обращаясь к самому себе, нежели к ней.
Джози облизывает губы, карие глаза темные и полуприкрытые, роняя полотенце, и то мягко опускается к ногам. Она стоит за стеклом душевой. Мокрое, обнаженное тело блестит под ярким светом.
— Ты думал обо мне? — спрашивает она, голос тихий, от чего член увеличивается еще больше. — Думал обо мне и о том, как целовал меня? Потому что я да.