Он заботился обо мне. Даже больше обычного. Со стороны может показаться пустяком, но он смыл с меня сперму, обернул полотенцем, дал свою футболку и носки, чтобы я не замерзла, хотя моя комната всего-то в паре шагов. А теперь еще и несет вниз по лестнице только потому, что я призналась, что мне лень идти. Я обнимаю его, прижимаюсь грудью к спине, руками обхватываю шею, а ногами обвиваю торс.
— Нет уж, я хочу, чтобы для тебя все прошло на десять из десяти. Что я за мужчина, если не накормлю тебя после того, как подарил величайший оргазм в жизни?
Я лениво улыбаюсь.
— Величайший оргазм в жизни?
— Почти уверен, что слышал, как ты это сказала. Просто, скорее всего, не помнишь. Ты была слишком занята, выкрикивая мое имя, — в его голосе слышна ухмылка.
Я фыркаю.
— Это называется актерской игрой.
Теперь фыркает он, когда мы заходим на кухню.
— Джозефина, прошу. Когда ты кончила в первый раз, это тоже было актерской игрой? А во второй? В третий? В четвертый? Или когда начала сквиртовать? Если подзабыла, я с радостью перескажу произошедшее шаг за шагом, — он усаживает меня на столешницу, разворачивается и раздвигает мои бедра, вставая между ними. — У меня, между прочим, память чертовски хорошая, — кривая ухмылка мелькает на его лице.
— Мне и так хорошо, — нарочно безразличным тоном произношу я.
— Уверена, детка? — он приподнимает бровь. — Я что, оставил недостаточно спермы в твоей киске? Могу и добавить, если твое жадное нутро настаивает.
Я изо всех сил стараюсь не сжать бедра, но горящее от дурацкого прозвища лицо, наверное, и так все выдает. Я таю, черт возьми, каждый раз, когда он так меня называет. А уж от напоминания о семени внутри меня по телу проходит настоящий пожар.
— Румянец тебе к лицу, — самодовольно заявляет он, убирая влажные пряди с моего лица за ухо, а потом отстраняется и открывает холодильник.
Я закатываю глаза, прикладывая прохладную ладонь к пылающей щеке, но тут же убираю руку, когда Дэниел поворачивается. Он ставит на стол масло, сыр «Бурсен» с чесноком и травами и ломтики чеддера, но вдруг замирает, взглядом скользя по мне.
— Что? — я неуверенно опускаю взгляд. На мне все еще его тренировочная футболка. Я собиралась ее снять, но так и не решилась. Пахнет им, да и сидит она свободно. Это приятно, учитывая, что одежда почти всегда подчеркивает мой низкий рост.
— Хватит, — его взгляд скользит к подолу футболки, закрывающей середину бедер. — И не спорь. Пусть я и обожаю препирательства и уговоры, сейчас уже поздновато для перепалок.
Уголки моих губ приподнимаются.
— Никогда не бывает поздно.
Он делает шаг в мою сторону, вторгаясь в личное пространство, встает между раздвинутыми бедрами, упираясь ладонями в мраморную столешницу по бокам от меня.
— Не искушай. Я могу продолжать хоть до утра.
Я раскрываю рот, но в этот момент желудок громко урчит.
Дэниел усмехается, отступает, и краем глаза я замечаю красноту на его костяшках. Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю, разглядывая правую руку и ярко-красные суставы.
Как я раньше этого не заметила?
— Что с рукой? — хватаю его за запястье и поворачиваю к себе, не позволяя уйти. Беру ладонь в свои руки, изучая синяки вокруг суставов. — Ты во время перерыва поранился или что?
Я ведь ни разу за всю игру не спустила с него глаз. Что-то, а травму или любые другие изменения я бы заметила. Но если и было что-то, он умудрился мастерски это скрыть, потому что сегодня играл иначе. Играл с такой энергией, что даже комментаторы не удержались от восхищения.
Он пытается выдернуть руку, но я держу крепко.
— Пустяки.
— Не похоже на пустяки, — я мягко провожу подушечкой пальца по синякам, и напряженная рука, лежащая в моей ладони, постепенно расслабляется.
Дэниел пристально вглядывается в меня. Похоже, он собирается что-то сказать, но в глазах вспыхивает короткая тень неуверенности. Моргает, и от нее не остается и следа.
— Да правда, ерунда. Мы с Энджелом дурачились, я хотел поддеть его, но тот отпрыгнул, и я ударил в стену.
Не знаю почему, но я не до конца ему верю. Чувствую, что Дэниел что-то недоговаривает, но он лишь улыбается и забирает руку.
— Все в порядке, — он идет к кладовке и достает хлеб на закваске. — Знаю, выглядит жутко, но не болит.
Я хочу что-то сказать, но слов не нахожу.
— Сейчас ты попробуешь лучший в мире горячий сэндвич, — он вытаскивает сковороду из нижнего шкафчика и ставит на плиту.
Щемящая боль сжимает грудь от осознания, что он нечестен со мной. Я отталкиваю это чувство – что бы ни случилось, это не мое дело. Он мне ничего не должен.
— Я думала, ты не любишь чеснок?
— Не люблю, но его любишь ты.
Боль отступает, а в животе рождается трепет. Господи, я и правда раскисла.
Я закидываю одну ногу на другую, дрожащую, снова опираюсь на ладони, перенося на них вес.
— Стоит только попробовать.
Мускула на его челюсти дергается, взгляд прикован к тому, как задирается футболка.
— Твое присутствие здесь – сплошное испытание.
Я ухмыляюсь.
— Возьми себя в руки, Гарсия.
Дэниел усмехается и, пока сковорода нагревается, направляется в гостиную, а я наблюдаю, как он листает огромную папку с компакт-дисками.
Вчера я помогала раскладывать вещи, которые тот хотел выставить в гостиной. Теперь там громоздкая стереосистема, проигрыватель для винила, а на полках и везде, где хватило места, располагаются компакт-диски, пластинки и кассеты.
Мы договорились завтра после игры съездить в магазин за еще одним стеллажом, поскольку вещей у него слишком много.
Из динамиков стереосистемы льется Under Pressure в исполнении Queen и Дэвида Боуи. Дэниел качает головой в такт и, пританцовывая, возвращается ко мне.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сдерживая смех, рвущийся наружу, пока он дурачится и поет. Звучит ужасно, голос срывается на каждой второй ноте, и ко всему прочему Дэниел пару раз обжигается, но это не мешает ему пользоваться лопаткой как микрофоном.
К концу песни с моих губ срываются короткие смешки, и я хлопаю.
— Умоляю, я заплачу, только больше этого не делай.
Дэниел фыркает.
— По-моему, я очень даже неплохо спел.
— Козлята звучат и то лучше.
— Так говорят все завистники.
— Нет, это правда.
— Завистница, — он фальшиво кашляет в ладонь.
Я фыркаю.
— Ты такой несмешной.
— Совсем недавно ты выкрикивала иное, — он пожимает плечами, не выражая ни грамма раскаяния.
Тело отвечает глухим гулом желания.
— И это твой ответ на любую мою реплику?
— Как же иначе, — он оглядывается на меня через плечо и подмигивает.
Я закатываю глаза, но щеки снова пылают.
— Ты уже послушала свой компакт-диск? — спрашивает он, переворачивая сэндвич. У меня текут слюнки: сыр тянется с боков, и на горячей, промасленной сковороде аппетитно золотится.
Хорошо, что он заставил меня спуститься.
— Вообще-то да. Я слушаю по одной песне в день. Надеюсь, ты не против, если я оставлю у себя проигрыватель еще ненадолго?
— Вернешь, когда захочешь, — он выглядит по-настоящему счастливым, настроение заметно улучшилось. — Понравилось то, что уже успела послушать?
— Ага, «Wobble» – это... шедевр. Как раз то, что мне было нужно. Скрасило день, — я слегка саркастична, но искренна.
Я была застигнута врасплох, когда из наушников полилась эта песня. Я ждала чего-то спокойного, может, даже вдохновляющего, но уж точно не реп.
— Правда? — его губы сжимаются в тонкую ниточку, будто Дэниел сдерживает улыбку. — Жду не дождусь, когда дослушаешь до конца.
Не знаю, чего ожидать, но я заинтригована. Странно думать, что пару месяцев назад я ни на что не надеялась, а теперь с нетерпением жду каждого мгновения, проведенного с Дэниелом.