16-е апреля
— У меня нет слов или чего-то еще, способного тебя утешить. Просто хочу, чтобы ты знал, я рядом. Все мы, — голос Ноа и его слова продолжают монотонно звучать в голове, пока не закрываю глаза и снова не проваливаюсь в сон.
17-е апреля
— Дэниел?
Глаза распахиваются, но я замираю, услышав знакомый голос. Я хочу пошевелиться, сделать что-то, кроме как неподвижно лежать, но не могу. Я боюсь услышать разочарование в голосе, как и увидеть его на лице.
Хотелось бы, чтобы его здесь не было. Надеюсь, мама не приехала. Я не хотел, чтобы они волновались. Они писали, спрашивали, почему я не играю. Я сказал, что потянул мышцу; именно это тренер сказал и всем остальным.
— Daniel, mijo118.
Я остаюсь скрытым в темном углу сознания, надеясь, что это сон или плод моего воображения. Но это не так. Я чувствую тяжесть его тела на кровати и тепло осторожной ладони на спине, лежащей поверх одеяла.
— Прости, — голос звучит хрупко и надтреснуто. — Пенелопа позвонила и... — он испускает разбитый вздох. — Прости. Мне так жаль.
Тело болезненно сжимается от его мучительных слов.
— Это не твоя вина. Я просто хочу побыть один.
— Нет, не нужно быть одному. Прости, если ты... — он откашливается. — не мог говорить со мной или мамой. Я не знал. Не знал, как с тобой говорить, и...
— No te preocupes119. Я в порядке. Я хожу к терапевту и...
— Ты не...
Я сбрасываю все с себя и сажусь, отталкивая руку. Печаль на его лице заставляет все во мне рухнуть. Я ненавижу, что даже спустя пять лет после Эдриана все еще причиняю ему боль, что я являюсь тому причиной. Бремя осознания, что раню его, сжигает меня заживо. Я не знаю, как перестать это делать.
— Тебе не нужно было приезжать! Я в порядке! Я в порядке! Я... — дыхание срывается, слезы застилают зрение. — Прости. Я не хотел тебя беспокоить. Я не хотел... — я задыхаюсь и пытаюсь сдержать рыдание, вырывающееся из горла.
Он заключает меня в сокрушающие объятия, качая головой и повторяя:
— Не извиняйся. Ты не сделал ничего плохого. Прости меня. Следовало поговорить с тобой раньше. Прости, что подвел тебя. Perdóname, Daniel120.
— Это была моя вина, — я утыкаюсь лицом в его грудь, ненавидя, что слезы не перестают течь. — Я не должен был его отпускать. Прости, — я позволяю обнять себя, вместо того чтобы оттолкнуть отца, понимая, что больше нет сил бороться.
Рыдания сотрясают тело, заставляя его неконтролируемо дергаться в объятиях, но отец не отпускает. Он держит меня так же, как в детстве, когда ушибался или когда он обнимал меня просто так, и почему-то от этого я плачу еще сильнее.
Не знаю, как долго продолжаются объятия, но только когда всхлипы сходят на нет и дыхание становится рваным, я снова начинаю чувствовать крошечную частичку себя.
Он гладит меня по спине, упираясь подбородком в макушку, и шепчет слова, которые я не различаю, пока дыхание не выравнивается.
— Это никогда не было твоей виной. Мне не следовало этого говорить. Не следовало так себя вести. Я был очень зол, очень несчастен, и ты попал под руку. Мне так жаль, что потребовалось все это, чтобы наконец с тобой заговорить. Я множество раз планировал это сделать, но не знал как. Не знал, как вернуть тебя, как исправить то, что сам и сломал. Прости. Следовало слушать твою маму, Пенелопу, Джози. Следовало поговорить с тобой. Perdóname121.
Свежие слезы наполняют мои глаза.
— Д-Джози сказала поговорить со мной?
— На игре. Следовало прислушаться. Я просто боялся, был расстроен, зол – не на тебя, но в итоге выместил все на тебе, потому что был глуп. Знаю, этого недостаточно, но я правда сожалею. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Пожалуйста, прости меня; не отталкивай.
— Я никогда тебя не ненавидел. Я думал, что это ты ненавидишь меня, поэтому просто старался не попадаться на глаза, — признаюсь я, прикусывая внутреннюю сторону щеки, пока металлический привкус не заполняет рот. — Ты смотрел на меня иначе после похорон Эдриана. Вообще не смотрел. Я чувствовал, что делаю недостаточно. И хочу быть достаточным. Хочу, чтобы вы с мамой гордились мной и были счастливы.
Он отстраняется, держа руки на плечах, и смотрит на меня. Его лицо такое же опухшее и красное, как, предполагаю, и мое. На губах появляется слабая улыбка.
— Nosotros siempre hemos estado orgullosos de ti122. Знаю, я не выказывал этого так, как мама, но всегда гордился тобой. Я записывал все игры по телевизору и сделал столько фотографий, что пришлось покупать дополнительную карту памяти для телефона. Прости, что показывал недостаточно или вообще не показывал, но клянусь, я всегда гордился тобой. Ты мог бы перестать играть, и я бы все равно гордился тобой.
Мои брови поднимаются от удивления.
— Но ты всегда говорил, что я выступил «нормально» или что могу стараться лучше.
Он краснеет.
— Это не оправдание, но ты знаешь, я никогда не был силен в словах. Всякий раз, когда мы оказывались рядом друг с другом, я чувствовал, как ты отдаляешься, будто не мог дождаться, чтобы уйти. Я не знал, что сказать. Прости.
Отец снова обнимает меня, и я позволяю тишине затянуться. Эмоции и проблески света, кружащиеся в голове, переполняют меня.
— Я думал, если уйду, тебе будет легче. Иногда... я думал, что всем будет легче, если меня... не станет, — объятия становятся крепче. — Я... я пытался несколько раз за эти годы, но никогда не мог довести начатое до конца. Не знаю почему. Но всегда себя ненавидел за то, что, в отличие от Эдриана, мог наслаждаться жизнью, и это было несправедливо. Хотел, чтобы на его месте оказался я. И сожалел об этом.
Я чувствую вину. Он навсегда остался пятнадцатилетним, а мне двадцать один. Это несправедливо. Просто несправедливо.
— Не извиняйся, — его дыхание срывается, и оглушительная тишина накрывает нас после признания.
До того вечера, когда напился и выставил себя идиотом, я никогда в этом не признавался, но он должен знать правду; я не могу больше держать это в себе. Чувство вины постоянно тянет на дно. Я не знаю, как от него избавиться.
— Ты, Пенелопа и мама – смысл моей жизни. Не знаю, что бы я без вас делал. Мне жаль, что стал причиной этим чувствам. Жаль, что ты видел в смерти выход. Ты нужен нам. Нужен в нашей жизни. Мы любим тебя.
Его слова одновременно освобождают и переполняют.
— Я не в порядке. Уже давно. Ну... — я прокашливаюсь, ком в горле мешает говорить. — Я был в порядке, состоя в отношениях с... Джози, — горячие бегут по лицу. — Она заставляла меня быть собой, но я чувствовал вину за собственное счастье. Чувствовал вину за то, что Эдриану никогда не доведется найти свою «Джози». Я ненавидел себя, потому что она... — воспоминания о ней проигрываются в голове. — была моей, и делала меня счастливым. Заставляла чувствовать себя так хорошо, что с нетерпением ждал будущего с ней. Я не думал об Эдриане и о том будущем, которого у него не будет. Насколько это эгоистично? Он погиб из-за меня, а я был счастлив, строя с ней планы на будущее? — я закрываю глаза, сосредотачиваясь на учащенном биении его сердца. — Я не в порядке, и устал притворяться, что это не так. Я больше не хочу так себя чувствовать, но не знаю, как перестать ощущать... пустоту.
— Он погиб не из-за тебя. Хочу, чтобы ты это понял. Это не было твоей виной. Никогда не было. Ты имеешь право строить счастье с Джози, так позволь себе это. Я видел, как ты смотрел на нее, как она смотрела на тебя. Мама тоже видела. И Пенелопа только об этом и говорит.
— Мы больше не вместе, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Так что, может, не будем сейчас о ней. Потому что, если честно, от этого поднимается тревога, — я сжимаю дрожащие ладони в кулаки. — Просто хотел, чтобы ты знал, я не в порядке, но хочу все исправить.