— Мы на зарево держим пожара.
Остальное узнаешь потом.
Чуть не с петель срывается дверь:
— Здесь дорога проходит на Тверь? —
На танкиста бывалого глядя,
Я знакомый увижу кураж.
— Что ты смотришь так пристально, дядя?
— Ничего, поблазнилось, племяш.
Но не вы ли к местам порубежным
Накануне и позавчера
Поспешали, по комнатам смежным
Просвистав, как сквозные ветра:
«Ты завейся, труба золотая», —
И метель завивалась в кольцо?
— Это притча иль сказка пустая?
— Нет, до боли знакомо лицо:
И глаза голубые, и шрамик,
Еле видный над верхней губой…
Дверь скрипит. Появляется странник:
— Что, доволен, хозяин, избой? —
А глаза-то, глаза! С небесами,
Не иначе, в глубоком родстве.
Только шрам не видать под усами,
Как дорогу в траве-мураве.
* * *
Когда из поволоки
Пробрезжит на востоке
Рассветная межа,
Пускай тебе приснится
Осенняя зарница —
Заблудшая душа.
Впусти её без страха,
Она всего лишь птаха
Меж небом и землёй,
В своём скитанье давнем
Не ставшая ни камнем,
Ни мудрою змеёй.
За то, что эти годы
Делила все невзгоды
И горести твои,
Нарви ты ей морошки,
Корми её с ладошки,
Водой её пои…
* * *
Старый герб
Выводил за поветь
Вороного коня.
Красовался медведь
На гербе у меня.
На щите, на резьбе
Белокрылых ворот.
И моей худобе
Удивлялся народ:
«Ох, погубит семью!
Ох, лядащий какой!
Что меча — сулею
Не поднимет рукой!»
На щите, на гербе
Отражался сполох.
И дудел на трубе
Мне вослед скоморох:
«Что ты выдумал, князь?
Возвращайся назад!
С шатуном породнясь,
Ты погубишь посад…»
Рассмеялся в глаза
В чистом поле степняк:
«Это что за гроза?
Что за старый сушняк?
Что за дерзкий хвастун?
Что за голь-нищета?»..
Разъярился шатун
И сошёл со щита!
А в обиде медведь
Необуздан и лют…
Да не будут вдоветь
Ни княгиня, ни люд!
ДиН гостиная
Евгений Чепурных
Нет у людей ни гвоздей, ни муки.
Кто там играет на флейте?
Кто нас спасает от смертной тоски?
Вы ему больше налейте.
Вся чистота его солнечных глаз
Порождена соучастьем.
Пусть он, сердечный, напьётся хоть раз
До абсолютного счастья.
Как ему трудно во тьме и на дне
Нам отдавать эти звуки.
А ведь и сам на последнем ремне
Носит последние брюки.
Он понимает, что высшая есть
Воля над ним и над нами.
Бог ему даст и попить, и поесть,
И разживиться штанами.
Бог ему высветит к небу пути,
И, сокрушаясь при этом,
Бог ему, мальчику, скажет: — Прости
Ты этих пьяных поэтов.
Вечно они нашумят и наврут,
Как несмышлёные чада.
Но и они не напрасно живут,
А потому, что так надо.
* * *
Не пустая угроза,
Просто очень грущу.
Кроме Деда Мороза,
Никого не пущу.
Я люблю его посох,
И волшебный мешок,
И искрящийся воздух,
Что слетает со щёк.
Хоть и хитрый он парень,
Да не вредный зато.
Как стеклянный боярин,
Он садится за стол.
Смутно в небе самарском
Проплывают в пурге
Ананасы в шампанском,
Шоколадки в фольге.
Дед, не будь сатаною,
На душе холодит.
Вся Россия со мною
На мешок твой глядит.
Не печаль её, парень,
Виду не подавай.
Улыбнись ей, боярин,
Наливай, наливай.
* * *
Один лишь раз в судьбе непышной
Я небеса поцеловал.
Пусть с журавлём промашка вышла,
Зато журавлика поймал.
Он, свыкшись с долей неизбежной,
Живёт в кармане много лет.
Он маленький
и очень нежный,
Ни у кого такого нет.
Он подрасти уже не смеет.
Угрюмым небом позабыт,
Курлыкать вовсе не умеет,
Зато немного говорит…
Пуглив, как чиж, всегда взволнован,
Он — Маугли наоборот.
Он сам не знает, для чего он
На свете, собственно, живёт.
Безгрешна в мире многогрешном,
Кому душа его нужна?..
Я б объяснил ему, конечно,
Да сам не знаю ни хрена.
* * *
Кавказский пир-96
Эта водка, что «Русской» зовут,
Видно, самая горькая в мире.
Прокати нас на танке, Махмуд,
У тебя в гараже их четыре.
Мясо белой овцы на столе
Аппетитною горкою тает.