Истерика. Иосиф держал себя в руках все время перелета, а потом здесь. Купревич вспомнил собственные слезы, но жалеть Лермана не стал. Знал, что через минуту тот будет стыдиться своей слабости и делать вид, будто ничего не произошло.
Лерман застыл, положив руки на колени.
– Сидит шиву, понимаю, –произнес он сухо. – У него умерла жена, да.
– Простите, – пробормотала Лена.
Лерман уже взял себя в руки.
– Не могли бы вы заказать еще пару чашек чая? – спросил он вроде бы у Лены, но глядя в пространство. – Не капучино, который я терпеть не могу. Две большие чашки. Я заплачу.
– Вам тоже? – тихо спросила Лена у Купревича. Тот кивнул, хотел подняться и пойти с ней, но Лена положила ему ладонь на плечо, и он остался. Вдвоем с Иосифом. Тет-а-тет.
– У тебя… – задал он мучительно нестерпимый вопрос, – У вас… то есть у Ады…
– Ты о детях? – Лерман не любил ходить вокруг да около. – У тебя с Адой детей не было, я правильно понял? А у нас… – Он потер лоб. – Я не могу этого не помнить. Это базовый инстинкт, при любой суперпозиции…
Не было у Ады от тебя детей, – подумал Купревич. – Не было и быть не могло.
– Сейчас, – сказал Лерман и полез в боковой карман пиджака. Купревич не сразу понял, что он собирался найти. Тот вытащил заграничный паспорт и, прежде чем раскрыть, спросил: – У вас… то есть у Штатов с Израилем тоже безвизовый режим?
Проверяет соответствие реальностей. Для него важнее – установить взаимно однозначное соответствие? Или не торопится раскрывать паспорт, потому что боится увидеть не то, что помнит?
– Гражданам США не нужна виза при посещении Израиля, – сказал Купревич голосом робота, сообщающего информацию по телефону. – А гражданам Израиля необходима виза для поездок в Соединенные Штаты.
– Ну да… ну да… – пробормотал Лерман и быстро перелистал страницы. Долго смотрел на одну из них, захлопнул паспорт и спрятал в карман.
– У нас безвизовый режим в обе стороны, – сообщил он, стараясь отдалить момент, когда придется сказать вслух то, что мысленно он уже произнес.
– Что ты там увидел? – Купревич не собирался щадить чувства своего визави.
Лерман тоже не собирался щадить чьи бы то ни было чувства – свои, в частности.
– В паспорте не записаны дети старше восемнадцати лет, – небрежно сообщил он. – А моложе у нас с Адой не было. – Он запнулся. – Софке двадцать семь, она родилась через год после того, как мы с Адой поженились. То есть… – Он запнулся еще раз, пытаясь то ли выразить нужными словами то, что хотел сказать, то ли обдумывая фразу, которой хотел что-то скрыть.
История полна фальсификаций, – вспомнил Купревич слова Баснера. И это так. Нет единой истории. В том числе личной. И быть не может. Даже в отсутствие склеек. Помнишь одно, в документах записано другое, а тебе рассказывают третье. И ты не можешь выбрать, какая из реальностей истинная, поскольку истинно все, что могло произойти, а не только то, что, как тебе кажется, произошло в твоей жизни.
Лена вернулась, села за столик, стараясь не смотреть в сторону Лермана, а на Купревича бросила мимолетный взгляд, мгновенно отметив его напряжение, его отстраненность от собеседника. Что-то между ними произошло, пока она делала заказ. Официант – на этот раз это был молодой парнишка, улыбавшийся в обе щеки, – расставил чашки и круассаны на блюде, много, штук десять.
– У него, – Купревич не стал показывать, но было понятно, о ком речь, – есть дочь. София.
– От Ады? – Лена спросила и только после этого поняла, насколько сам вопрос Купревичу неприятен, а уж ответ… – Почему она…
Да, он тоже подумал. Почему дочь не прилетела с отцом? Умерла мать…
Лерман отпил чай, сказал, отвечая Лене:
– Софа рано выскочила замуж, восемнадцати не было. Хороший парень, Виктором зовут. Вдвое старше ее. Ну и что? Возраст не играет роли.
Он себя хотел убедить?
– У них две девочки-погодки. Со старшей, Алисой, все хорошо, а младшая, Дина, болеет третий год уже. Поэтому Софа не поехала со мной, если вы это хотели спросить.
Лена хотела что-то сказать, но Купревич положил ладонь ей на запястье, и она промолчала. Точнее, вопрос задала, но Купревичу и молча. Ада уехала в Израиль, когда дочери больше всего нужна была помощь.
Ада никогда так не поступила бы, – молча сказал Купревич. Лена кивнула, соглашаясь.
– Вы звонили домой после приезда? – Лена задавала безжалостные вопросы.
– Нет. В суперпозиции реальность может противоречить моей памяти.
– Так проверьте, – не отставала Лена.
Лерман медленно достал телефон. Положил на стол. Минуту смотрел на него, будто не мог узнать.
– Вам набрать? – Лена не хотела отступать, и Купревич подумал, что старается она для него. Понимает, насколько неприятна ему возникшая проблема дочери Ады и Лермана. Проблема, которую нужно решить как можно скорее, иначе он сойдет с ума от неопределенности. – Назовите цифры. В Россию нужно звонить через семерку. Вы купили израильскую симку? От какой компании? Безек бейнлеуми?
– Не помню, – буркнул Лерман и наконец решился. Стал набирать номер – пальцы то и дело попадали не на те цифры, и Лерман нервничал. Телефон лежал на столе, и длинные гудки слышали все. Лена придвинулась, чтобы слышать лучше. Купревич отодвинулся, чтобы не слышать ничего.
Гудки продолжались долго, потом включился автоответчик и посоветовал оставить сообщение.
Лерман отключил связь.
Нет у Ады дочери от Иосифа, – думал Купревич. Нет. В той реальности была, а в склейке, в суперпозиции нет. И быть не может.
– Если бы номер не существовал, – сказал Лерман, – автомат так бы и ответил. Номер правильный, просто Сонька занята и ответить не может.
Сам себя успокаивал?
Круассаны так и остались несъеденными.
Лермана поселили в той же гостинице, что Купревича с Баснером. Отель находился на берегу моря – перейти дорогу, и пляж, белый песок, навесы, много людей на берегу и в море. Волны показались Купревичу слишком высокими, чтобы он рискнул сунуться в воду.
Он стоял у широкого окна и впервые после прилета видел Тель-Авив таким, какой он на самом деле. Пытался представить, каким увидел бы этот город, если бы прилетел не сейчас, когда нет Ады, а полгода назад – на премьеру «Зимней сказки», которую, оказывается, в здешнем Камерном вовсе не ставили. Ада встретила бы его, они жили бы вместе, он сидел бы в первом ряду и кричал «браво» или что-то другое, что кричат эмоциональные израильтяне, когда очень нравится представление и актеры играют как боги.
Может, мироздание разветвилось бы иначе, и Ада была бы жива?
Наверняка существует и такая ветвь, где он, довольный жизнью, лежит рядом с Адой на шезлонге, она предлагает: «Пойдем, искупаемся, вода теплая», а он: «Волны какие, видишь? Опасно!» – «Что ты, как ребенок! – говорит Ада. – Мы же вместе. Если я начну тонуть, ты меня спасешь. А если станешь тонуть ты, тебя обязательно спасет спасатель, что сидит на вышке!»
Иногда у Ады бывал странный юмор. Иногда странный юмор бывал у него, и она дулась.
А в какой-то ветви сейчас…
Он тряхнул головой, отгоняя мысль, как назойливую муху, и зная, что мысль вернется и все равно будет кружиться, не позволяя думать ни о чем другом.
Ни о ком. О Лене, например, обещавшей зайти, когда устроит Лермана, узнает, куда пропал Баснер, и справится, как чувствует себя Шауль.
Он ждал ее, отсчитывал секунды, доходил до ста, и вдруг оказывалось, что считает с начала: время свернулось в кольцо, кусало само себя, и Лена не придет никогда,
В дверь постучали, он стремительно обернулся, крикнул по-русски: «Войдите!»