В сердце выцвели те закаты,
Что горели. Здесь правит тень.
В ней погибшим лежу солдатом,
Жду рассвет... может будет день?
Чтобы встал я, в своей шинели,
Пыль отер, да нашел свой дом.
А мосты за спиной – горели,
И былое казалось сном.
Чтобы поднял я груз винтовки,
Да отбросил. Ненужный хлам.
На какой-нибудь остановке
Повстречается мне Адам.
Я спрошу его: «Что приятель,
Слушал Еву, сердил отца?
Как ты думаешь, ты предатель?
Или – верная часть Творца?
Он ведь создал нас, он придумал,
Эту злобу, тоску, да ложь.
Он плюется свинцом из дула.
Бруту он указал на нож.
Он играет людьми, заметил?
Мы фигуры во власти рук,
Рук Всевышнего, лик чей светел,
Он и аспид тебе, и друг...»
Улыбнется Адам: «А все же,
Он однажды мне, брат, сказал,
Что лишь только тому поможет,
Кто как отпрыск его страдал».
Отшумели давно закаты,
И осталась-то – только тень,
От меня, да того солдата,
Что всю жизнь прождал чертов день.
4
Я видел сотни разных лиц и слышал сонм дурацких сказок,
То были маски, ложь и лесть, жаль это понял я не сразу.
Теперь смотрю вокруг, а здесь – жестокосердные лгуны,
Что врут без продыху всегда, совсем не чувствуя вины.
Я изменил начальный взгляд, расширил зрение и после,
Стал удивляться, отчего, Творец весь мир таким вот создал?
Брожу один среди зеркал и понимаю – тут ведь пусто!
А сказки, лица и обман – мои разрозненные чувства...
5
Ветер бродит среди бульваров,
По проспектам шныряет быстро.
Но он выглядит так устало,
Одиноко пиная листья.
Он, как я, не избрал маршрута,
Для чего был рожден, не знает.
Он всегда просто был, как будто.
Появляется... Исчезает...
В нем нет чувства и он спокоен,
Не познав ни любви, не боли.
Он беснуется на просторе,
Да с тоски временами воет...
Сергей ХАЗАНОВ
КАК МАЛО
Как мало осталось, хоть жизнь бесконечна,
И слово родится из глины и стали,
Оплакивать будут не жены и дети,
А те, кто меня настоящего знали.
Что мечены ангелом женские слезы,
И время дробится на сроки и строки,
Я понял в краю, где история – воздух,
Где небо так близко, а боги далеки.
Фортуне доверившись лично и в массе,
Хвала райским джунглям свободного рынка,
Понять и принять, как говаривал классик,
Что счастью несчастья нужна половинка.
Чтоб в день что назначен,
колонной нестройной,
Под ритм сумасшедшего вальса иль гимна,
Герои мои, как и дети, и жены,
Меня помянули. И я их, взаимно.
Афины, Рим. 2013
НА КРАЮ ЗЕМЛИ
Так и сдох бы невеждой,
Не увидев однажды огни
Мыса Доброй Надежды
Синеглазой старухи Земли.
Здесь когда-то несмело,
Занесенные розой ветров,
Стали в ряд каравеллы
Расписных португальских купцов.
Кабальеро да Гама
Курс на Индию держит, упрям,
Узел двух океанов
На ходу разрубил пополам.
Жернова из вопросов
Одиночества, ссоры, любви,
К мысу этому нес я
Чуть живые надежды свои.
Но ответила гулом
Океана колючая гладь,
И мечта упорхнула,
Чтобы снова сиреною стать.
Вся в духах и туманах
Атлантида проходит вдали,
Тайна двух океанов
Синеглазой девчонки Земли.
Кейптаун. Март 2013
Таня ГРИНФЕЛЬД
ТВОРЧЕСТВО
А творчество – доблесть избранных
И никогда – угодливых.
И. Богучинская
Как только нахамлю,
так сразу успокоюсь.
Вы спросите: «Кому?»
Поймете, удостоясь.
Поймете, осознав
всей муки этой сладость.
Поймете, плен познав,
той, Главной мысли, тягость.
Когда ж оторопев,
узрев, что стих твой – гадость,
плюешь через плечо
и сетуешь: «Тьфу, напасть!»
А после вновь и вновь
(Не выбраться, однакось)
ты кинешься в ярмо
и пишешь снова пакость.
Кому весь этот бред?!
И в небо фигу – накось!
Неужто будут млеть,
прочтя твою «инакость»?
А день летит за днем.
Мать, замечая странность,
клянет тебя за все,
не веруя в избранность.
Но ощутив Ту Власть,
кричишь ей в эту пропасть:
«Я не дала обет!»
Но все уже далекость...
И что мне из того,
что лезет эта самость?
Коль мучает и жжет?
Что ж, хороша избранность...
ЗОЛОТОЙ ЗАПАС
Я уступил необоримой силе.
Камоэнс
Необоримая Рука
решила мной теперь заняться.
Встряхнув, за шиворот взяла,
при этом гаркнув: «Собираться!»
Далась мораль не без труда:
одной, как прежде, не остаться;
чтоб уяснила, КТО глава,
она заставит подчиняться.
И поняла я в тот же час,
что от нее мне не укрыться,
она творит СЕБЯ ЧРЕЗ НАС
и вынуждает застрелиться.
Всучила краски и холсты,
сама же рядом примостится.
«Бери же кисть, твори миры!»
Щедра! Но щедростью убийцы.
Уже почти я богомаз,
в него велела превратиться
Рука, открывшая запас,
которой лучше покориться.
***
И принимая дики формы,
с нечеловеческим лицом,
презреть велит мне всяки нормы,
приставив к горлу нож концом.