Когда сотое или какое там по счету проклятие обрушилось на головы коммунальщиков, рядом я услышал звонкий детский голос;
- Дядь! Вам надо на ту сторону?
Передо мной пацан лет двенадцати с наглыми цыганскими глазами. На лице его играет ухмылка. Лицо у него смуглое, как будто он только что вернулся из Антальи после месячного пребывания на морских пляжах. И лежал он явно не под шезлонгом.
Я киваю.
- Надо.
- Рупь! – отчеканивает пацан.
Его наглые глаза глядят на меня в упор. И я понимаю, что он нисколько меня не боится. Поднимаю палец.
- Один рубль?
- Ага!
Один рубль уже давно перестал даже считаться деньгами. Советская копейка ценилась дороже.
- Что так дешево?
Пацан мнется
- Ну…
Оглядывается по сторонам. Наверно, обдумывает, что мне ответить. Но, кажется, ничего путевого ему в голову не приходит. Роюсь в кармане. Достаю металлическую мелочь. У пацана округляются глаза. Как будто перед ним фокусник.
- Ты чо, дядь? Рупь – это тысяча.
- Ого!
Однако аппетиты у подрастающего поколения! Неужели кто-то отдает столько?
- А морда не лопнет, молодой человек?
- Нормально, - выдыхает он и сплевывает через плечо, демонстрируя презрение к моей скупости.
- На вертолете хотите меня переправить на ту сторону?
Пацан вздыхает. Видно, ему стало тошно от моей тупости. Тонкий уровень не для меня.
- Почему на вертолете? - вопросом на вопрос отвечает пацан.
Я понимаю, что разговор со мной начинает раздражать его, и он еще раз убеждается, что все взрослые – тупые существа.
- Ладно! Рубль так рубль.
Мне жалко расставаться с тысячей. Но кажется, что другого выхода у меня нет. В конце концов, деньги – дело наживное. А из пацана в недалеком будущем получится новый Чубайс или Абрамович, не к ночи будь они помянуты. Мое поколение не было таким. Но свято место пусто не бывает.
Пацан поворачивается назад и кричит:
- Робя!
Значит, он не один. Их здесь целая шайка. Так что тысяча будет справедливой оплатой. Тут же, как в сказке про чудесных помощников, появляются четыре пацана, которые волокут переходной мостик к траншее. Так что выходит, что я зря ругал наших коммунальщиков.
Ставят переходку на попа, толкают и она падает через траншею, вдавившись в глиняный склон. Почти как на картине «Переход Суворова через Альпы». Я перехожу, а пацаны тут же утаскивают мостик куда-то с глаз долой. Видно, боятся, что найдутся халявщики, которые вздумают на дармовщину перебраться следом за мной.
Это конгениально. Под носом у коммунальщиков юные остапы бендеры приватизировали переходные мостики и беззастенчиво качают деньги у доверчивых граждан, которые считают, что подобное в порядке вещей, поскольку в стране бардак и бесхозяйственность.
Через пять минут я стоял перед школой № 69. Полное наименование «МБОУ СОШ № 69».
-
Несмотря на все препятствия я добрался до родной школы. Тысячи раз я ходил сюда, но никогда это мне не давалось с такими трудностями. «Родная» - это не просто красочный эпитет. Как еще назвать то, чему я отдал полвека своей жизни. Можно сказать, всю свою сознательную жизнь? Здесь я закончил десятилетку. Потом после пятилетнего перерыва, когда я закончил университет, я снова вернулся сюда и отработал сорок лет.
Теперь я снова возвращаюсь. Насколько, я не знаю. Может быть, до тех пор, пока меня не вынесут отсюда вперед ногами и скажут, что всю свою жизнь он отдал школе.
Это был день сюрпризов для меня. Возле широкого каменного крыльца была куча песка и куча щебня, и стояла бетономешалка, возле которой валялась лопата. А еще несколько куч строительного мусора, что явно указывало, что в школе идет ремонт.
Это же никак невозможно! Ремонт школ не делается во время учебного года, когда идут занятия. Разве что только по мелочи: заменить замок в двери, заштукатурить кусок стены, приклеить отвалившуюся плитку. И причем всё это делать, не мешая учебному процессу.
То, что я увидел, говорило о том, что в школе шел капитальный ремонт. В таком случае занятия должны были проводиться в другом здании. Но почему-то мне об этом не сообщили.