Что же там, в Чистом Мире, Наруто очень сильно понадобился? Бог Смерти забирает самых лучших, твоих родителей и Итачи, теперь вот единственного друга. Могут ли встретиться за неизбывной чертой те, кто горели каждый своим пламенем: Итачи — чёрным Аматерасу, проклинаемым, но испепеляющим затаившееся зло, чтобы на месте выжженных сорняков поднялась свежая поросль; и Наруто — яркой зарёй, освещающей тьму в душе, дарующей надежду и новые пути. Оба сгорели так быстро…
А ты, вечно в сумерках, вечно за углом, закутанный в пропыленный плащ, останешься мерзавцем, который уничтожает ещё бо́льших мерзавцев, вершит суд из тени, чтобы на твоём фоне огонь сиял ярче.
Но ради чего пачкать руки сейчас? Терпеть лишения и ввязываться в тёмные дела на изнанке мира, куда только ты мог донести отражённый свет друга? И никто тебя больше не поймёт. И не позовёт по имени из бездны, срывая и без того хриплый голос.
И ты ненавидишь сильнее всего самого себя за то, что оплакиваешь не друга, а своё одиночество. Боруто не в счёт. Ты уведёшь его за собой в пропасть, научишь прятаться в плаще из теней, ибо что ещё ты умеешь? Каваки хотелось натаскивать на мощные яркие техники, на то, что будет служить людям при свете дня, на поле боя, где понятно, где свои и где чужие, где знаешь, за что бьёшься, и знаешь, что защищаешь. А из приёмного Боруто можно, не стыдясь перед Наруто, выковывать клинок в ночи, для которого вкус невинной крови привычен, ибо зачастую благо Конохи покупается отнюдь не праведной ценой. Жалеть ты его не станешь — не заслужил.
Но ты достаёшь сухпаёк, который наскоро перекочевал к тебе вместе с другими вещами из подсумка дочери. Разламываешь брикет на половины и протягиваешь одну мальчишке, который разжигает костёр. И тот, серьёзный и задумчивый, благодарно кивает.
Это только ради Сарады. Ради ещё двух лучиков света в твоей жизни, от которых ты держишься подальше, чтобы не запятнать, чтобы до них не добрались те, кто жаждет тебе отомстить. Сакура и Сарада. Твои девочки, как бы пафосно это не звучало. Замкнутые друг на друга, исключая из уравнения семьи тебя как составляющую.
Считанные часы назад на двенадцатом полигоне ты увидел Сараду, сломленную, сидящую на коленях, всхлипывающую без слёз. Не гордую Учиха, а побитый жизнью коврик. Но она и не обязана была нести на своих плечах наследие клана, надежды непутёвого отца. Ей достались твои глаза и герб, пусть это станет единственным её приданным. Быть может, лучше было бы, походи она на Сакуру. Но Сарада, удивительное дело, взяла больше от тебя. Ты понял это, когда впервые взглянул в новорождённый шаринган девочки, которую едва не зарубил катаной, приняв за врага. Упрямая и стойкая. Пробудившая додзюцу благодаря стрессу, пролонгированному, как съязвил бы старый Змей. Потому что никто не отвечал на её вопросы об отце, заставляя сомневаться, есть ли он у неё вообще и кто её настоящая мать. Окружающие, как Сарада поняла тогда, ей врали. Весь её маленький мирок рухнул в одночасье, обернувшись лживым миражом. И только у тебя она, отчаявшись и совсем тебя не зная, вознамерилась выяснить правду. Боясь встречи с тобой, а ещё больше боясь получить неприятные ответы на вопросы.
Длительное состояние угнетения нервной системы. Кажется, такая мелочь для пробуждения додзюцу, особенно после того, как тебя ломала жизнь и родной брат. Но Сарада тепличный цветок, ей многого не надо. И вопреки здравому шинобскому смыслу хотелось, чтобы она таковой и оставалась.
Тогда ты ещё не воспринимал её как воина. Не сразу, преодолевая странную робость и сгорая от любопытства, пытался с переменным успехом сблизиться, познакомиться заново, увидеть в дочери своё наследие и одновременно не желая этого.
У неё оказалась улыбка матушки Микото. Повадки сильной девушки, та самая железная воля, что когда-то привлекла тебя в обновлённой после твоего ухода Сакуре. Но надо ли было привязываться к Сараде? И давать ей привязываться к тебе, причиняя тем самым страдания очередными разрывами?
Но это случилось без твоего участия. Когда, помимо идиотского подражания мечтам Наруто, ты разглядел в худенькой девочке своё рвение к тренировкам и восторг от успехов. И немое восхищение и желание научиться не хуже, чем папуля. Как ты сам смотрел на Итачи и жаждал от него того же. И как ты не получал поддержки от отца, хоть с высоты прожитых лет и понимаешь, что то — элемент воспитания независимости, но помнишь также, как напускное безразличие ранило тебя, ребёнка. Но ранить Сараду ты не хотел и другим не позволил бы.
И тренируясь бок о бок на полигонах, вы сроднились под лязг стали и свист сюрикенов.
Сарада стала самой дорого́й частичкой мира, нечаянным подарком. Не крошкой в пелёнках, которая долго жила в памяти и обеспечивать мирную жизнь которой следовало на расстоянии, а родственной душой. Закалённой во многих ковках сталью, где чередуются пласты несгибаемой силы и гибкой ранимой эмоциональности, но этот сплав, странное дело, и дарует высшую мощь.