— Я размышлял, Лаура Ламиевна, — его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, — что эффективнее: ложь, которая настолько искусно сделана, что выглядит как неоспоримая правда, или правда, поданная так абсурдно, что в неё просто невозможно поверить?
На мгновение в классе повисла тишина. Лаура Ламиевна моргнула. Улыбка на её лице чуть дрогнула. Она ожидала чего угодно: глупого оправдания, испуганного лепета, дерзкого молчания. Но не этого. Не вопроса, который был квинтэссенцией всего её предмета. Она увидела в его глазах не рассеянность, а холодную, сосредоточенную работу мысли.
— Интересный вопрос, — протянула она после паузы, возвращая себе самообладание. — Оставим его для факультатива по высшей демагогии. А пока постарайтесь не витать в эмпиреях, Витаиил. Падение оттуда бывает болезненным, особенно на экзамене.
Она резко развернулась.
Резкий плач Банши возвестил об окончании мучений. Ученики, словно по команде, сорвались с мест и хлынули к выходу, спеша глотнуть относительно свежего коридорного воздуха. Паника не ушла, она лишь сменила форму, превратившись в лихорадочное обсуждение билетов и проклятий в адрес учителей. Карл с Арзлетом подошли к Виту. Первый весело подмигнул, оценив манёвр друга, второй же выглядел ещё более несчастным, чем раньше. Вит встал, чувствуя, как напряжение от тайны Шестого Круга и давление грядущих экзаменов сплетаются в тугой, удушающий узел у него в груди. Так больше продолжаться не могло. Нужно было что-то сделать. Что-то громкое. Что-то, что позволит ему выпустить пар.
Они нашли убежище на крыше одного из самых старых и заброшенных флигелей школы, где ржавые флюгера стонали на ветру, словно души неприкаянных должников, а гаргульи, покрытые лишайником, смотрели на школьный двор с вековой тоской. Воздух здесь был пропитан запахом старого камня, дождевой воды и абсолютной свободы от учительских глаз. Именно сюда они сбега́ли, когда мир школьных правил становился невыносимо тесным и требовал немедленной, хотя бы и символической, декомпрессии. Но сегодня атмосфера была иной.
— Я так больше не могу, — глухо произнёс Вит, обрывая затянувшееся молчание.
Он смотрел куда-то вдаль, на изломанную линию горизонта, где багровые облака цеплялись за шпили адских небоскрёбов. Карл и Арзлет, до этого момента занятые беспечным перебрасыванием плоского камешка, замерли. В голосе друга прозвучало нечто новое, не свойственное ему — ни азарт, ни хитрость, а тяжёлая, свинцовая усталость, которая пугала своей искренностью.
— Что случилось? — осторожно спросил Карл, отбрасывая камешек. — Это ты из-за Лауры с её мотивационными речами? Так плюнь и разотри. Она сама в них не верит.
— Дело не в ней, — Вит потёр виски́, словно пытаясь выдавить из головы навязчивую мысль. — Дело во всём сразу. Эти экзамены... они давят. И этот коридор... этот стук. Я чувствую, как что-то сжимается внутри. Словно пружина, которую накручивают, накручивают, и она вот-вот лопнет. Мне нужно... выпустить пар. Сделать что-то. Что-то сумасшедшее и грандиозное.
В его глазах, до этого тусклых и отрешённых, вспыхнул знакомый, лихорадочный огонёк. Он резко повернулся к друзьям, и его голос зазвучал ниже, приобретая заговорщические нотки. Он предложил идею настолько же простую, насколько и кощунственную. Цель — последний перед экзаменами педагогический совет, самое сердце административной власти школы. Оружие — безобидное на вид, но дьявольски эффективное зелье, меняющее голос на тончайший, мышиный писк. План — подмешать его в кофе и чай в учительской. Заставить весь преподавательский состав пищать, а не вещать. Устроить симфонию унизительного фальцета там, где обычно царили громогласные нравоучения.
Карл сначала замер, переваривая услышанное, а потом его лицо расплылось в широкой, восторженной улыбке. Это была не просто шалость. Это был акт чистого искусства, дерзкий вызов всей системе. Он представил эту картину во всех красках: Лепрекон Золотович, пытающийся объявить о новых штрафах писклявым шёпотом; старый голем-алхимик, издающий вместо монотонного бубнёжа серию ультразвуковых щелчков; и, о да, Медуза Горгона...
— Это гениально! — выдохнул он, хлопнув себя по коленям. — Просто гениально! Ты представляешь лицо Горгоны, когда её змеи вместо грозного шипения начнут пищать, как испуганные мышата?! А Лаура Ламиевна со своим бархатным голосом? Это будет не педсовет, а кастрат-шоу! Я в деле!
Но восторг Карла резко контрастировал с выражением лица Арзлета. Пока Карл хохотал, Арзлет бледнел. Его глаза округлились от ужаса. Он смотрел на друзей так, словно они только что предложили пощекотать самого Люцифера. Идея, восхитившая Карла своей дерзостью, ужаснула Арзлета своей безрассудностью и катастрофическими последствиями, которые он уже живо нарисовал в своём воображении.