— Ну как? — прошипел Карл, не поворачивая головы.
— Всё сделал, — также тихо ответил Вит.
Они обменялись быстрыми взглядами. В них смешались триумф, облегчение и всё та же тень вины. Шалость была готова, осталось дождаться "актёров". Два друга молча разошлись в разные стороны, сливаясь с толпой учеников. Впервые их триумф не приносил чистой радости. Он был горьким, как корень мандрагоры, и острым, как разбитое стекло дружбы.
Зал для педагогических советов в Школе №666 был местом священным и жутким. Высокие сводчатые потолки терялись во мраке, откуда, если присмотреться, на собравшихся взирали каменные химеры. Длинный стол из полированного обсидиана отражал пламя свечей в канделябрах, сделанных из чьих-то очень невезучих костей. Воздух был густым от запаха серы. Именно сюда, в это средоточие власти и скуки, и стремились попасть Вит и Карл, но не в качестве участников, а как зрители самого эксклюзивного театра абсурда.
Вентиляционная шахта оказалась идеальной ложей. Старая, пыльная, пахнущая вековой ржавчиной и дохлыми мышами, она вела к решётке, расположенной на потолке прямо над столом. Устроившись на животах, парни взирали на сцену сверху.
— Лучшие места в партере, — прошептал Карл, едва сдерживая смех. Его глаза блестели в полумраке, как два уголька.
Вит не ответил, лишь плотнее прижался к холодному металлу. Сердце всё ещё стучало где-то в районе горла. Он видел, как в зал входят учителя. Вот Медуза Горгона, её змеи на голове лениво извивались, сканируя пространство. Вот Лепрекон Золотович, поправляющий свой изумрудный галстук и звенящий в кармане монетами. А вот и Лаура Ламиевна, скользнувшая в зал с грацией пантеры, её улыбка была ослепительнее, чем пламя в камине.
И, наконец, вошёл Сатанаил Абаасович, усталый, но несгибаемый. Он сел во главе стола, и гул в зале мгновенно стих. Директор обвёл всех тяжёлым взглядом, задержавшись на двух больших термосах, услужливо поставленных в центре стола. Рядом с его прибором стояла его личная серебряная фляга.
— Коллеги, — начал Сатанаил, и его голос, усиленный акустикой зала, заставил замереть даже пыль в вентиляции, — приближаются экзамены. Время, когда мы отделяем зёрна от плевел, будущих повелителей от вечных неудачников. Этот год был… насыщенным. Но сейчас требуется максимальная концентрация. От вас, от учеников, от всей школы. Никаких происшествий. Никаких сюрпризов. Всё должно пройти как по маслу. Адскому, разумеется.
Учителя согласно закивали. Нереида Адольфовна всхлипнула. Азр, учитель заключения контрактов на души, задумчиво кивал. Медуза Горгона налила себе в каменный кубок дымящийся травяной чай. Лепрекон Золотович с деловитым видом плеснул себе в позолоченную чашку крепчайшего чёрного кофе, от аромата которого у Карла в вентиляции заслезились глаза. Началось.
Первым решил высказаться, разумеется, Лепрекон Золотович. Финансы превыше всего. Он встал, отставив чашку, и принял позу демона, готового объявить о повышении налогов.
— Я хотел бы поднять вопрос о мерах пресечения списывания! — важно начал он, сверкая глазами. — Моё предложение — ввести систему прогрессивных штрафов! За первую попытку — десять душ, за вторую — пятьдесят! За систематическое нарушение…
Он сделал паузу для пущего эффекта, набрал в грудь воздуха, чтобы закончить свою тираду громовым голосом, и…
— Пи-и-и-и! — раздался тоненький, пронзительный писк, словно наступили на резиновую игрушку.
Лепрекон замер. Он недоумённо посмотрел на свою чашку, потом на коллег. В зале повисла тишина. Учителя смотрели на него, как на редкое насекомое. Он откашлялся, побагровел и попробовал снова.
— Я говорю… Пи-и-и-и! Пи-пи-пи!
Это было ещё хуже. Теперь он напоминал целую стаю мышей, попавшую в беду. Нереида Адольфовна хихикнула и тут же прикрыла рот рукой. Карл в вентиляции затрясся от беззвучного хохота, рискуя обрушить на головы педагогов всю конструкцию.
Вит закусил губу до крови, чтобы не рассмеяться. Это было лучше, чем он представлял.
Медуза Горгона решила взять ситуацию в свои руки. Её взгляд мог заморозить лаву, и она метнула его в сторону Лепрекона.
— Прекратите этот балаган! — хотела прошипеть она. Но вместо леденящего душу шипения, от которого ученики обычно превращались в ледышки, из её уст вырвалось нечто совершенно иное. Это был высокий, мелодичный писк. Змеи на её голове озадаченно замерли, а потом растерянно запищали в унисон, создавая невыносимую полифонию.
Зал взорвался.
Это был уже не педсовет, а сумасшедший дом. Прекраснейшие амазонки, преподавательницы физкультуры, попытались призвать всех к порядку, но их: "Тихо!" — превратилось в жалобный мышиный писк. Лаура Ламиевна, видя, что авторитет директората тает на глазах, встала, одарив всех своей самой обольстительной улыбкой. Она хотела сказать что-то успокаивающее, низким, бархатным шёпотом, который мог бы соблазнить даже камень.