Меня резко толкнули в спину, и я чуть не упала на сцену.
— Давай танцуй! — зашипела Глория. — А то отправят обратно, и будешь за копейки батрачить!
Я почувствовала, как кровь застыла в жилах, но тут же вспомнила слова Глории, брошенные пока мы ехали сюда: “Чем больше на тебя смотрят — тем выше ценник”. Глубоко вздохнув, я выпрямила спину и сделала шаг вперёд.
Позже, когда в зале стало тише и музыка сменилась на медленную, Глория села рядом и бросила на меня долгий взгляд.
— Не бойся. Здесь все так начинали. Кто-то влез в долги, как я. Кто-то кормит семью, как Зина — её отец без ног остался. У Саманты мечта — стать врачом, а у Гленды — спасти бабушку, которой нужны дорогие лекарства.
Я кивнула, не в силах проглотить комок в горле. У меня ведь тоже была причина быть одной из таких.
— Мы все тут, как осколки зеркального шара, — продолжила Глория. — Создаём иллюзию свободной любви для тех, кто садится в зале. Весь фокус в том, чтобы заставить их поверить, что они когда-то получат свою звезду. Но чем-больше они в этом уверены, тем дальше ты должна удаляться от них. Таков смысл этой работы.
Марко подошел к Глории, протянул ей бокал с вином и кивнул на незнакомца в зале, который только что пригласил ее на консумацию.
Она подняла бокал с дешёвым вином, глаза её блестели — то ли от слёз, то ли от отражённого света — и подняв бокал в воздух, мол “за здоровье!”, тихо сказала:
— Только не забывай, Люсь. Мы тоже отражаемся в этих осколках. И чем ярче светим, тем сильнее нас ломает потом.
Весь смысл ее слов я пойму уже позднее.
Глава 4. Сон
Моя первая моя ночь в найтклубе была липкой, пропитанной запахом пота, дешёвого вина и едкого сигаретного дыма. Как только доехали до дома, я еле доплелась до кровати и рухнула на продавленный матрас. Галина — она же Глория — что-то бормотала по телефону, румынки за стенкой переругивались на своём. Уснуть было невозможно, но усталость взяла своё, и сон накрыл меня тёплым бархатом.
Солнце заливало Ташкент золотом — минареты сияли, купола мечетей отражали небо, утопая в синеве. Ветер приносил запах горячих лепёшек и наваристой шурпы, а потом — звук. Глубокий, тягучий, будто капля мёда стекает по ложке. Струны дутара видрировали, будто вплетали узор в полотне ветра.
На топчане в тени тутового дерева сидел мужчина, перебирая струны. Длинные тёмные волосы были стянуты в хвост, яркий хан-атлас переливался на солнце. Я не сразу осознала, что он смотрит на меня — его глаза были синие, как осколки льда в пустыне. Сердце заколотилось, в груди разлилось тепло.
Этот сон преследует меня уже давно — всегда одно и то же место, один и тот же мужчина с дутаром. Я чувствую его взгляд даже во сне — он проникает под кожу, пробуждая забытые мечты. Внезапно рядом оказывается рыжий мальчишка с бесстыдно синими глазами, такими яркими на фоне веснушчатого лица. Он ерзает, подтягивая ноги, и смотрит на меня с любопытством.
— Ну, чего уставилась? — бурчит он, поднимая бровь.
— У тебя глаза слишком синие, — вырывается у меня.
— Нормальные у меня глаза, — фыркает рыжик . — Хочешь, на дутаре сыграю?
— Хочу! Серенаду! — почти выкрикиваю я.
Мальчишка смеётся, но музыкант поднимает взгляд, перебирает струны и вдруг говорит:
— Две шелковые струны должны звучать единым голосом. Иначе дутар теряет душу. Серенаду поёт мужчина своей любимой.
— Хочу! — хлопаю в ладоши. — Хочу, чтобы ты мне серенаду сыграл! Чтобы мы с тобой, как эти струны, — всегда вместе!
Музыкант улыбается, но вдруг его взгляд становится серьёзным.
— Девчонки — самые глупые существа на свете! — выкрикивает мальчик, вскакивая с топчана и направляясь к шелковице. Он нервно срывает листья, бросая на меня сердитый взгляд.
Музыкант откладывает дутар и подходит к нему: