Сакуносукэ вошел вместе с женщиной в светло-серой маске, толкавшей тележку с чайными чашками. Мондэн слышал, что Рё живет один в этом японско-европейском доме, но Сакуносукэ, кажется, говорил, что у него есть помощница. Судя по манерам, женщина была пожилая. Все взяли по чашке чая и по печенью. Диван был полукруглый, поэтому все сидели на расстоянии друг от друга.
На фасаде дома окон не было, но на боковых стенах были решетчатые окна в западном стиле, который, похоже, нравился Сакаи. За ними открывался вид на зелень сада.
Все как по команде сняли маски, и, когда Мондэн собирался взять чашку чая, он встретился взглядом с Рихо.
Причина странной паузы, вероятно, заключалась в том, что воспоминание ожило не только у одного Мондэна.
– Ах, – первой произнесла Рихо.
Мондэн прореагировал чуть позже.
Такагихама. На берегу заснеженного озера Мондэн нашел место, где писал свой пейзаж Такахико. Женщиной, вышедшей тогда на берег озера, оказалась Рихо.
Они вдвоем громко рассмеялись такой чудесной встрече. На вопрос Мондэна Рихо рассказала, что ездила в Сигу искать место, где писал свой пейзаж Рё.
– Это картина с той рисовой террасой.
Но и Такахико тоже нарисовал нечто похожее на рисовую террасу, на которую указывала Рихо. Один человек из Канто гнался за тенью Такахико, а другой – за тенью Рё, и их пути переплелись на заснеженном берегу озера Бива.
– Вот ведь как бывает! – За свою долгую карьеру репортера Мондэн произносил эти слова несколько раз, но такого странного совпадения он еще не встречал.
Мондэн вспомнил, как Рихо вытирала слезы рукавом своего толстого пальто. Наверное, у нее тоже были какие-то свои проблемы.
Допив чай, Мондэн попросил Сакуносукэ показать ему комнату. В центре находился выставочный стенд кубической формы, напоминавший формой само здание, а также модели для его натюрмортов, такие как старая сушилка для футонов и деревянные поддоны. Палитра, кажется, из хоккайдской черемухи, которую Такахико подарил Рё. По глубине цвета можно было сказать, что он много ею пользовался.
Мондэн остановился перед пластиковым Гандамом. Вероятно, это тот самый, который Сакуносукэ купил для юного Рё и который позже обнаружился в его рюкзаке. Старая модель, выпущенная в 1990 году. У Накадзавы был такой же, и у Мондэна стало тепло на сердце.
Пейзаж с весенней дымкой, вид со стоянки «Усудзан», также был написан на холсте того же размера, что и картина Такахико.
– Я думаю, это естественно, что Такахико Номото, не выносивший всех этих склок в мире искусства, вкладывал в свои картины философский смысл. Здесь нет так называемых коммерческих картин. В жилах Рё течет номотоизм.
Если верить Сакуносукэ, глядя на работы Рё, не представляет труда увидеть, что он идет по стопам художника Такахико Номото.
А тем временем этот художник снова и снова играл одну и ту же мелодию. Никто не знал, когда это закончится и что может заставить его перестать играть. Единственное, что можно было сказать наверняка – как только он прекратит играть, то сразу же вернется в мир живописи.
Мондэна заинтересовала сушилка для футонов, которая, вероятно, была изготовлена в эпоху Сёва, поэтому, получив разрешение, он взял ее и некоторое время рассматривал.
Звуки фортепиано наконец прекратились. Юсаку встал с дивана и обратился к Мондэну и Рихо:
– Ну что ж, идемте.
Наконец настал этот день. Рихо, вошедщая вслед за Юсаку в мастерскую, почувствовала себя так, словно попала в другое измерение.
В мастерской, белой, как и внешние стены дома, не было перекрытия между первым и вторым этажом, а в центр высокого потолка был встроен большой квадратный светильник. Посередине стояли верстак с красками и подставка примерно с пятнадцатью кистями, от тонких до квадратных. Тюбики с красками аккуратно расположены вертикально, а прямоугольная палитра сделана из мрамора.
Во время работы Рихо часто приходилось посещать мастерские художников, и обычно она встречала там разбросанные кое-как предметы, служившие объектами для писания натюрмортов. Однако в этой мастерской вещей было крайне мало, отчего помещение в пятьдесят татами казалось еще просторнее.
Царившее в атмосфере мастерской напряжение не давало Сакуносукэ и Мондэну говорить. В комнате не было окон – вероятно, чтобы обеспечить одинаковую освещенность. С таким высоким потолком и большой площадью комната должна была располагать к свободе, но здесь висела напряженная атмосфера, не позволяющая расслабиться.