– Значит, они ищут молодых художников, чьи картины пока стоят дешево?
– Хорошо продаются небольшие работы стоимостью около полумиллиона иен. Однако, если не пытаться с юных лет создавать крупномасштабные произведения, подобные тем, что находятся в этом музее, невозможно развить свои навыки; талант просто пропадет впустую…
До этого момента Матаёси говорил оживленно, но его врожденная скромность все-таки взяла верх.
– Впрочем, такой недоделанный художник, как я, не скажет вам ничего выдающегося… – Он застенчиво рассмеялся. – Сегодня, прямо перед тем как я направился сюда, знакомый арт-дилер попросил меня нарисовать бидзинга четвертого размера. Это помогло бы мне финансово, но я целый год их рисую, и поэтому каждая часть моего тела этому сопротивляется.
– С возрастом становится все меньше и меньше дней, когда просыпаешься в хорошей форме…
– Верно. Когда доходит до прописывания деталей, приходится застывать в одном положении на десять часов; начинают болеть запястья, спина и глаза.
– Когда глаза устают, голова тоже начинает болеть.
– Для художника глаза – это его жизнь. Особенно для реалиста. Он должен точно запечатлеть то, что видит, поэтому приходится подолгу смотреть на предмет.
Говоря это, Матаёси улыбался, но Мондэн, которому было за пятьдесят, услышал в его голосе упорство.
В выставочном зале были вывешены портреты красивых женщин-бидзинга, в каждой из которых было определенное своеобразие. Диагонально разделенное светом и тенью полотно, на котором на мгновение расслабилась сидящая на стуле женщина. Одетая девушка лежит в реке среди грубых камней, слегка приподняв голову и напряженно глядя на зрителя. Они медленно продвигались вперед, останавливаясь перед каждым произведением.
В следующей галерее были представлены пейзажи ведущих художников-реалистов Японии. Внимание Мондэна привлекла особенно большая картина. Она была около двух метров в длину и четырех метров в ширину, что создавало ошеломляющее ощущение реальности изображения. За бескрайними полями – лес, а за ним мирно возвышался горный массив с белыми вершинами. Вулкан слева извергался, и дым, движущийся по направлению ветра, мягко менял оттенки белого и серого цветов. Верхнюю половину огромного холста занимало чистое небо, начиная с беловатого оттенка у вершины горы и заканчивая темно-синим на самом верху. Захватывающий шедевр, в котором контраст между дымом извержения и чистым небом отражал безграничность природы.
Глядя на работу издалека, Мондэн задумался, с какого места начал рисовать художник, и мысленно снял перед ним шляпу, представляя, какой, должно быть, долгий путь проделал автор.
– Вот только найти помещение, где можно разместить этот холст, уже довольно сложная задача. Как я уже говорил… Интересно, сколько лет ушло на его создание?
В волнении Мондэн заговорил сам с собой. Он стоял перед работой, не умещавшейся в его воображении.
– Искусство никогда не бывает законченным, только брошенным.
– Что?
Тон Матаёси внезапно стал возвышенным, и Мондэн оглянулся, чтобы понять, в чем дело. Взор художника, направленный на раскинувшееся по полотну синее небо, был полон радости.
– Это слова да Винчи. Номото часто их повторял.
Снова услышав имя Номото, Мондэн вернулся к своим расспросам:
– Вы с господином Номото учились в одном университете искусств?
– Да, но мы не особо много общались, пока учились там. После окончания мы преподавали в одной и той же школе, вот тогда-то и стали друзьями.
– Вы оба писали в реалистической манере, верно?
– Верно. Но мы с ним были на совершенно разных уровнях.
– Господин Нисио из «Фукуэй» тоже хвалил работы господина Номото.
– Я рекомендовал этому музею купить одну его картину – правда, сейчас ее нет в экспозиции. Художник может гордиться, если его работу приобретает этот музей, храм реализма, но господин Номото… Да… я думаю, если б он и дальше пошел по верному пути, здесь висело бы много его работ.
Самими ценными для Мондэна были те моменты в их беседе, когда Матаёси начинал колебаться, что сказать. Если Номото был таким талантливым художником, почему тогда не пошел по «верному пути», о котором говорил Матаёси?
– Господин Нисио сказал, что он видел работы господина Номото только один раз, когда планировалось организовать его так и не состоявшуюся персональную выставку. По его словам, после этого он никогда не слышал его имени.