Мотин механически посмотрел вверх и, конечно, ничего не увидел, кроме вяло клубящейся тьмы.
— Знаешь, они ведь не зря нас именно здесь оставили. Значит, знали, что других выходов нет. В их ситуации нужно было действовать наверняка.
— Шкурники, — процедил Гоша, сплевывая. — Только о себе и думают. А то, что мир летит в тартарары, — это их не касается.
— А ты не думал, что мир — не это вот подземелье, не город, не планета и даже не вселенная с триллионами звезд, триллионами существ и триллионами лет? Мир — это только то, что внутри нас. Даже не нас, людей, а конкретно меня одного. Потому что если умру я, исчезнут все галактики, все измерения, все времена — и даже это вонючее подземелье. И какая мне разница, что на самом деле все наоборот, что это я вычитаюсь из мира? Можно разводить какую угодно философию, Гоша, можно создавать любые конструкции мироздания, но по большому счету мир — это то, что внутри нас. Нет меня — нет мира. Зачем мне мир, в котором нет меня? Так что я их не оправдываю, но понимаю. Что толку их судить? Вот ты бы смог поступить, как они? Если бы на их месте очутился, а?
— Смог, — крепко сказал Гоша. Как гвоздь вбил. — Смог. Я и на своем смогу, если надо будет, понял?
— Понял, Гоша, понял… Только знаешь… Иногда намного легче свою жизнь отдать, чем чужой пожертвовать. Мне кажется, Рокса это прекрасно понимает.
Гоша хотел что-то влёт ответить, но словно подавился фразой — и промолчал. Такое с Гошей редко бывало, чтобы последнее слово оставалось не за ним. Потоптавшись, Гоша крякнул и сел рядом с Мотиным. Сейчас, пока не хотелось есть, пока тускло светила лампа над дверью, безнадежность еще только плескалась у ног, как темная вода при начинающемся приливе. Уже начинающемся.
— Свинство, — вяло сказал Гоша. Просто так сказал — не нравилась ему тишина. Тишина давила. Гоша стал выбивать каблуком какой-то смутно знакомый бравурный ритм.
— Подожди… — сказал Мотин, с интересом посмотрев на Гошу. Потом вскочил и, щурясь, забегал вдоль завала, всматриваясь в металлический хаос.
— Что, уже проголодался, родимый?
— Ты ученый или на печке сидишь? — прикрикнул Мотин на Гошу. — Рокса говорил, что сломавшихся роботов просто выбрасывали, понял? Не чинили, не переделывали, а выбрасывали, понял? — Он ухватился за торчащие из верхнего ряда руки и повис, пытаясь свалить робота вниз.
И Гоша понял. Подскочил, вцепился, и вместе они выволокли из железной кучи-малы плечистого робота. Робот походил на халатно выполненный скелет Терминатора: вместо пяти пальцев было по четыре, вместо изящных ступней — широкие трехпалые рогатки, словно лапы звероящера. Грудная клетка из темного пластика треснула, а пластиковый же лючок, открывавший вход во внутренности робота, болтался на одном винте. Видимо, старичок на своем веку поработал изрядно — места, где сгибались мосластые конечности, белели стершимся металлом.
Они подволокли «старика» поближе к наддверной лампе и вернулись за еще одним.
— Этого, головастого, не берем, — оценивающе сказал Мотин. — Это точно кентавр. А в кентаврах по полтонны весу. Не вытащим. Давай вон того, субтильного.
Через полчаса перед дверьми лежало восемь тел — словно трупы, приготовленные похоронной командой для предания земле. Только им предстояло пройти совсем противоположный процесс.
У некоторых роботов на бедре обнаружились «бардачки». Одни были пусты, в других нашлись отвертки, тестеры, еще что-то, назначение чего Мотин пока не знал. Разложив инструментарий по правую руку, Мотин завис над первым роботом. Гоша устроился было рядом, но Мотин смуро посмотрел на приятеля — не мешайся. Наверное, в первый раз за все время после их встречи Гоша послушался, отошел и сел туда, где раньше сидел Мотин. Гоша, конечно, был головастый мужчина, но он специализировался на материях, имевших мало общего с грубыми железяками. Программирование — это да, тут он был ассом. Но для того чтобы взяться за программирование, нужно было вначале набрать хороших тел.
— Мотин… Боря, ты же не думаешь, что я… такая сволочь?
— Не думаю, — рассеяно подтвердил Мотин, подкручивая киберу узкую четырехпалую ладонь к запястью.
— Это хорошо, Боря. У нас, Боря, просто нет выбора. Вот ты же не хочешь всем этим заниматься, верно? И будь твоя воля, ты бы сразу переложил все это на кого-нибудь еще, верно? Но переложить-то не на кого, Боря. Мыс тобой только двое в этой упряжке. И, кстати, если все у нас получится, мы тоже будем наказаны забвением: никто не будет знать, кто их спас. Не будет вторжения — не будет и повода для славы… Хм… — вдруг ухмыльнулся чему-то Гоша.