— Простите, а не могли бы вы вкратце передать содержание этой книги? «Нетерпение сердца», автор Цвейг, да?
— Я могу сказать в двух словах: книга о трагической любви.
— Спасибо. Скажите, Христина Яновна, а вы не были подругами с Павловой?
— Ну, я так не сказала бы. Иногда мы разговаривали, в основном, о прочитанном.
— А о личной жизни Павлова вам ничего не говорила? Как женщина женщине?
— Мы не были настолько близки. Простите, а почему вы о ней расспрашиваете? Ее что, забрали? Никогда бы не подумала, что такая милая деликатная женщина может иметь отношение к милиции, — будто упрекая Павлову, сказала библиотекарь.
— Милиция, по-вашему, только забирает? Вы же образованный человек! — изрек Горшков упрек встречный.
— Тогда тем более непонятно. О личной жизни можно спросить лично, не так ли?
— Так-то оно так, но бывают обстоятельства, когда лучше расспросить родных и знакомых. Павлова часто задерживала книги?
— Никогда. Наоборот — возвращала раньше, — с уверенностью ответила Христина Яновна.
— Эта книга просрочена на месяц. Как прикажете это понимать? — спросил Горшков.
— Неужели? — Она открыла обложку, посмотрела на формуляр. — Действительно странно, правда? Я только что сказала «никогда» и сразу попалась, — она слегка раздвинула прорезь рта, что, по-видимому, означало улыбку. — Вероятно, она приболела. Да, кстати, может, она и сейчас в больнице? Несчастный случай? Машина сбила? — вдруг застрочила она, как пулемет, резко выталкивая фразы.
Горшков слушал ее отрывистую нервную речь, видел слегка подрагивающие пальцы, сжимавшие книгу, и мысли его бежали наперегонки: «Все было спокойно, пока речь не зашла о книге, о задержке книги. Она знала причину. Наверняка. И терпеливо ждала. Почему? Что мешало ей послать напоминание по почте, как это обычно делается? Со слова «неужели» она начала лгать. А причина в том…»
— Она не хотела вас видеть, Хризантема, после того, как случайно встретила в Доме свиданий, — он смотрел на нее в упор. — «Меткое прозвище — голова и впрямь по форме напоминает этот цветок. И созвучно с именем. Кто придумал эти прозвища? Я видел ее фото, вот почему лицо показалось знакомым».
Женщина залилась краской, низко склонила голову, и вдруг плечи ее затряслись: она беззвучно рыдала. Горшков поднялся со стула, налил в стакан заварки, разбавил кипятком из самовара.
— Выпейте, Христина Яновна. Успокойтесь, я не собираюсь забирать вас…
— Откуда вы знаете? Неужели Рита сказала? Как она могла! Да, я оказалась дрянью, тварью продажной, но и она не лучше. Мы столкнулись в коридоре и сделали вид, что не знаем друг друга. Я так ждала ее, чтобы объяснить все-все, она бы поняла и простила, она такая щедрая душой! Да, мы были подругами, но ни разу не встречались вне библиотеки, ни она, ни я не хотели впустить кого-то в свое одиночество, боясь слишком привязаться. Она многое пережила. И я не меньше. В тот дом я попала недавно, Рита не знала об этом. Но и я не знала, что она посещает его. Конспирация была жестокая, так настояла хозяйка. Может, я говорю лишнее? — вдруг спохватилась Хризантема.
— Нет, вы говорите то, что мне необходимо знать о Павловой.
— Но зачем? Почему она вас заинтересовала? Что все-таки произошло? Надеюсь, она жива?
Горшков потер переносицу, поднялся и, спросив: «Можно?» — налил себе чай. Отпил глоток, другой, глядя прямо перед собой.
— Что же вы молчите? Что с Ритой? — Она снова готова была разрыдаться.
— Ее нет.
— Где? В городе? — И вдруг Христина сложила руки крест-накрест на груди и ясным, тихим голосом молвила: — Ее нет в живых. Она умерла.
— Да, — и Горшков согласно кивнул головой.
— О Господи, всевышний, всеблагой, всемилостивый… — вдруг принялась молиться она, осеняя себя крестом.
Некоторое время они посидели молча, каждый со своими мыслями. Потом Христина поднялась, разом осунувшаяся и постаревшая.
— Я хотела бы проститься с ней. И еще, раз ее нет, то я, наверное, могу передать вам то, что она отдала мне на хранение.
— Давно?
— Через некоторое время, как мы подружились. С год назад. Я сейчас. — И она вышла в читальный зал.
Вернувшись, протянула ему плотный, вдвое свернутый пергаментный конверт, перевязанный несколько раз шелковым белым шнуром. В середине под шнуром белел лист бумаги.
— Что она сказала, когда отдавала вам этот пакет? Вспомните, пожалуйста, это очень важно.