Присев на табурет возле изголовья, Мила принялась пристально изучать неподвижное лицо юноши, освещенное ночником. Оно было бы красивым, если бы не разлитая бледность с голубоватым оттенком и желтизна под опущенными веками, уголки бесцветных губ тоже скорбно опущены, на лбу — слипшиеся от пота темные пряди волос. Мила поднялась, смочила кусок марли и осторожно, бережно провела по лбу, подбирая волосы кверху. Проступили темные стрелки бровей, как проталины на снежном поле.
Прошла ночь, и к утру Мила неясно ощутила, будто незримые нити связали ее с бесчувственным незнакомым человеком. Прощаясь, она робко, одним пальцем коснулась его руки с длинными тонкими пальцами, лежащей поверх простыни. И ушла.
Двое суток пролетели как один миг, и Мила понеслась на всех парусах в клинику, к темноволосому юноше под капельницей. Он дышал уже самостоятельно, но лечащий врач счел необходимым еще сутки подержать его в реанимационной палате. Получив инструкции в отношении больного, Мила приступила к дежурству. Прежде всего она заглянула в холодильник, чтобы убедиться в наличии ужина для больного. Все было на месте: бульон, кефир и сок. Несколько дней ему полагалась лишь жидкая пища — из-за травмы горла. Прокипятила шприц с иглами тут же, на электроплитке, чтобы на ночь сделать больному укол из смеси сердечного лекарства со снотворным. Она ощущала его взгляд на себе, и движения от этого были скованными и неловкими. Наконец она села и с робостью посмотрела на юношу. У него оказались темно-серые глаза — маленькие озерца в темных камышах ресниц.
— Ты такая милая… — тихо молвил он. — Как тебя зовут?
Она мгновенно вспыхнула от смущения и опустила глаза.
— Людмила…
— Мила, — как эхо, продолжил он. — И правда милая… Может, я в раю и ты ангел?
— Вы в больнице, и я медсестра, — сказала Мила и подумала: «Зачем я так?»
— Как удачно я выбрал больницу, — он улыбнулся. — А что со мной? Почему-то сильно болит горло…
Если человек не помнил, что он пытался покончить с собой, ему ни в коем случае нельзя было открывать правду. Согласно инструкции Мила ответила:
— У вас вирусная ангина, вы чудом не умерли, гланды почти полностью сомкнулись, и вы могли задохнуться. Врачи спасли вас…
— Но я живу один! Кто их вызвал? Я ничего не помню, — он заволновался.
Мила вскочила на ноги, умоляюще посмотрела на него.
— Пожалуйста, прошу вас, не надо волноваться, вам нельзя. Я сейчас объясню вам… — она едва не плакала.
— Дай мне твою руку, и я не буду волноваться.
Она села, и он взял ее за руку сухими горячими пальцами. «У него температура, нужен врач», — подумала Мила, но продолжала сидеть, чувствуя, как учащенно бьется сердце, и лицо пылает — будто не за руку держал юноша, а обнимал нежно, обволакивал своим теплом, и она таяла в его объятиях…
— Что с тобой, милая?
Она очнулась.
— Ой, простите, что-то голова закружилась… «Скорую» вызвала ваша мама, они приехали навестить вас…
— А-а-а, тогда все понятно, — он удовлетворенно вздохнул. — Неужели от такой пустяковой болезни умирают?
— Это тяжелая болезнь, и вы еще больны, хотя и вне опасности, — ей так не хотелось отнимать руку, но нужен врач. — Я сейчас позову врача.
— Зачем? Я чувствую себя прекрасно.
Сергея Есина перевели в общую палату, прекратилось воздействие лекарственных препаратов, и он все вспомнил и не пожалел о своем поступке. Иначе он не встретил бы Милу, Людмилу Васильевну Ушакову. Конечно, он мог бы умереть, если не подоспели бы родители, и все было бы кончено. Значит, не суждено. Он равнодушно подумал о той, из-за которой хотел расстаться с жизнью. Глупец, мальчишка! Из-за доступной всем девицы полез в петлю. Разве достойна любви эта пустая, порочная тварь? Он без сожаления выбросит ее из памяти, из души, забудет ее ненавистное ненасытное тело, ее поцелуи, вызывающие томительную дрожь, ее ласки, дарящие пронзительное, ни с чем несравнимое блаженство…
— Мила, милая, иди ко мне… — Сергей сидел на кушетке в маленькой комнатке, где переодевались медсестры, и тянул упирающуюся девушку за руку. — Я люблю тебя, спасительница моя, ты вернула мне радость жизни, ты воскресила меня, будь моей… навсегда…
Мила с жадностью ловила каждое слово, упивалась звуками страстного шепота, теряла разум и слабела телом, будто огромная морская волна вознесла ее вверх и низвергла вниз — в пучину своих недр.
Когда Сергей вышел из больницы, они стали жить вместе, в его однокомнатной квартире. Мила ощущала себя Золушкой, ставшей принцессой. На крыльях она неслась с дежурства, чтобы обежать несколько магазинов, закупить продуктов и, простояв часа два-три на кухне, приготовить что-нибудь изысканное для своего любимого Сережи, Сереженьки, хотя ему почему-то импонировало имя Серж. Ей оно казалось кличкой. Сергей играл на стареньком пианино в клубе железнодорожников три раза в неделю на платных дискотеках, вот откуда у него длинные тонкие музыкальные пальцы. Мила гордилась, что ее любимый — пианист, не зная, что он всего-навсего недоучка, выучивший несколько популярных мелодий и эффектных аккордов.