Уж вроде в Любече при Мономахе решили: «Каждо да держит отчину свою» — чего больше? Нет, и этого мало, дай у соседа земли отберу. Ах, князья, князья, как докричаться до вас?
Вот и Игорь, снедаемый завистью к удачным походам Святослава, решил в одиночку пройтись по Половецкому полю. Разгорелось сердце — славы хочется. Даниил едко усмехнулся — ну и добычи, конечно. Да побольше.
А не дай бог не получится? Подумать страшно: Новгород-Северская, Черниговская, Курская земли, Путивль и Рыльск остались без прикрытия. Попробуй скажи. И то хорошо, хоть взяли.
Не любит Даниила Игорь, считает Святославовым наушником. Да и взял-то только из-за того, чтобы не вздумалось донести Святославу.
Даниил вспомнил, как на недавней пирушке черниговец Беловолод Просович осторожно завел речь о возможной неудаче. Игорь уставил на него бешеные глаза, процедил:
— Хочу копье преломить в конце поля Половецкого.
Неистовой волей своей переломил всех. Даниил вздохнул: сила солому ломит.
Копыта коней зашуршали в палой листве, крепко запахло сырой прелью. Колонна втягивалась в сумрачный распадок, пронизанный золотыми солнечными стрелами.
Длъго ночь мрькнетъ
Заря светъ запала
Мгла поля покрыла.
Щекотъ славий успе;
Говоръ галичь убуди.
В распахнутый полог шатра тянуло теплым влажным запахом листвы и молодой травы, мокрой землей. В недалеком ракитнике одурело заливался соловей. Даниил отбросил перо, сдвинул в сторону деревянные дощечки, покрытые воском, для скорой записи. Бережно приподнял пергамент, покрытый вязью, полюбовался.
Прошла спазма, стиснувшая горло, уходила постепенно сладкая боль, что наполняла сердце, оставляя светлые слезы, покой и опустошенность.
Он несколько раз перечитал написанное, уже не вникая в смысл, вслушиваясь только в музыку стиха. Хорошо! Он знал, что хорошо, что на всем Божьем свете никто лучше не напишет.
Закинул руки за голову, потянулся. Красноватый скудный язычок каганца всколыхнулся, затрепетал.
В голубом, размытом лунным светом проеме полога появилась темная рослая фигура; согнувшись, бесшумно скользнула внутрь. Человек, споткнувшись о ноги спавшего у входа гридня Луки, ругнулся сквозь зубы матерно, выправился, как кошка, и с размаху опустился на затрещавший ивовый лежак.
Хороший приятель, сотник Трибор, белозубо ухмыльнулся:
— Пишешь, Боян?
Даниил с удовольствием посмотрел на него. Рослый, сухой, с шапкой спутанных русых кудрей. Глубокий вырез кожаной замасленной подкольчужницы открывает мощную мускулистую шею.
Расстегнул пряжку пояса, ловко стащил перевязь меча, бережно уложил его возле себя. Вытянув длинные ноги, кокетливо воткнул в кошму звездчатые угорские шпоры.
Даниил засмеялся:
— А ты, брат, от нагайки вовсе отказался?
Трибор вспыхнул, загорячился:
— Ты, друже, зря смеешься. Чего животину нагайкой пороть, тут только чуть под бока поддал — и летит, как птица. Угры, брат, не дураки, шпоры — доброе дело.
Даниил хмыкнул:
— То-то ты своему аргамаку намедни бока дегтем мазал. Какая разница — нагайкой ты его исхлещешь или шпорами затерзаешь.
Трибор махнул рукой:
— Чего с тебя взять, сынок боярский, ты в лошадях ни клепа не смыслишь.
Даниил, нагнувшись, потянул к себе Триборов меч — длинный, тяжелый, с серебряным яблоком на крыже.
— Небось, франкский?
— Какое там… — Трибор ревниво перехватил меч, наполовину вытянул из ножен. Блеснул розоватый змеистый булат. С гордостью показал глубоко вырезанную надпись «Феодор делал».
— Нашей работы, киевской. Гляди-ка, крыж сборный, нынче уже таких не делают. Нынче все цельнокованые, барахло.
Глянул в голубой разрез полога, прислушался к соловьиному пению, вздохнул:
— Хорошо бы сейчас бабеночку молодую. Позоревать бы с ней. А, Даниил?
Даниил засмеялся:
— Вот подлец, ненасытный, сколь девок перепортил. Гляди, родня вязы свернет.
Трибор махнул рукой:
— Ништо, обойдется. Небось, не нажалуются.
Лицо его в мерцающем свете каганца стало мягким:
— Они меня, чай, любят.
Потянул к себе пояс, стащил с него объемистую баклажку:
— Давай-ка ренского хлебнем. Княжий гридень Любомир достал.