Ее слова были не совсем справедливы, но мы постыдились поправлять ее.
— Да ладно тебе, Батна, — попросил Михаэль. — Не хотел он. И все-таки мы не можем тебе позволить вредить направо и налево. Давай так: ты не сможешь заниматься тем, что нам сказала, в домах с печатью.
— Какой печатью? — подобралась Лилит.
Мы переглянулись. Тот покачал головой, отказываясь открывать рот. Ариэль мурлыкнул:
— Перечисление наших имен.
— Ангельских?
— Любых, — отрезал безжалостный Гавриил, и уже мне: — Нечего на меня так смотреть, Георгий. Это сейчас она наивная девочка. А пообтешется во Внешних мирах, знаешь, что из нее выйдет? К тому же у разных народов мы станем известны под разными именами. А защитить надо всех.
Лилит обвела нас оценивающим взглядом, и меня вдруг пробрала дрожь от этого взгляда: холодного, расчетливого. Теперь я понимаю, что она выбирала, кого бы из нас скомпрометировать, вычеркнуть из печати, сделав список неполным. И почему-то выбрала меня. Мало кто внесет мое имя в оберег против злых сил. Мое истинное имя.
А тогда… Тогда она очаровательно надула губки, обняла себя руками, как бы ненарошно сблизив волнующие крупные груди с набухшими сосками, чуть раздвинула ноги и попросила:
— Довезите хоть до западного побережья, помогите напоследок.
Я во все глаза смотрел на нее, узнавая какую-то не вполне осознанную мечту. Сейчас я думаю, каждый из нас в тот момент видел в ней что-то свое, сокровенное.
— Батна, ты волнуешь меня, — сказал честный Михаэль.
— Нам не приказано… — заикнулся Гавриил.
— Но и не запрещено, — возбужденно задышал Ариэль.
Тот покраснел и спрятался за его спину, боясь ляпнуть еще что-нибудь.
Я же стремительно подсел к ней, взял за руки, сказал:
— Батна, конечно, я отвезу тебя куда угодно.
Может быть, именно эти слова, скрытые в них лесть, хитрость, неразборчивость в средствах, лицемерие, наконец заставили Лилит увидеть во мне подходящий объект.
— Предупреждаю, я крайне плодовита, — ответила она.
Я не понял, что она этим хотела сказать, но лег с ней. Потом был Михаэль, Ариэль, Гавриил и Тот — последним.
И когда мы, смущенные и довольные, кружили над лодкой, а Лилит лежала, раскинувшись, влажная, расслабленная, она вдруг сказала:
— Сто минус пять.
И я почувствовал, что меня просто использовали.
И все-таки я с удовольствием вспоминаю тот день и ее, какой она была, и очень жаль, что, выполнив обещание и уходя, я со злости не позволил себе обернуться.
В следующий раз я встретил ее совсем другой.
Интересно, какие они разные, перворожденные: Адам и Лилит. Наделенные одинаковыми возможностями, они осознали их по-разному. И Адам умер, а Лилит — демон вожделения. Просто потому что поняла, что способна на большее, чем жить триста лет.
Люди… Они ведь почти равны нам. Созданные по образу и подобию Пта. Почти — потому что, может быть, они сильнее. Но они никогда не осознают этого, подавленные застарелым комплексом неполноценности.
А Лилит смогла.
И она пришла к Адаму, когда они с Евой были в разлуке, и этот кобель с поднебесным самомнением, естественно, лег с нею, и Лилит понесла, а после сын ее пришел к Еве, а Лилит снова встречалась с Адамом сто раз. И наплодили они духов и лилит…
И умер Адам, а Лилит осталась брести по ожерелью Гебы, приходя к мужчинам во сне, питаясь их семенем, страхом и вожделением, высасывая их до полной духовной пустоты, оставляя редкое потомство, и даже какое-то время была супругой Сатаны.
И я должен найти ее, если хочу снова стать собой.
2. Гибель богов
Сквозь туманы и ущелья, мимо темных камней и бурлящих льдистых потоков извитой струйкой вознеслась молитва — прямо к стенам стоявшего на краю отвесного обрыва замка. («Качественно в плане обороны, — одобрил в свое время Арес, но добавил: — Я бы все равно взял».) Пройдя сквозь массивные стены, она вонзилась прямо в сердце Хонсу. Бог вздрогнул, удивленно поднял голову: культ его давно забыт, кто же воззвал к нему? Это было так любопытно, что Хонсу внял. И разочаровался — это была обычная человеческая любовная история, и, чтобы исправить ошибку, повлекшую за собой расставание, мужчина просил вернуть время на семьдесят шесть часов назад. Конец света в отдельно взятой голове. Если бы не скука, он бы даже не ответил.
«Ты хоть понимаешь, что это такое — повернуть время вспять?» Лежащий ниц в окружении шестнадцати свечей лысый мужчина мелко задрожал и совсем приник к полу, что можно было принять за согласие. Резкий запах его сожженных волос раздражал. «Вот он, нужный тебе вектор, дрожит под моими пальцами, но стоит ли? Тысячи лет вы решали эти свои проблемы без моего вмешательства». Лысый продолжал упрямо молчать. «Ты потеряешь память. На эти часы точно, но, может, и глубже». «Согласен», — прохрипел человек. «Вспять повернется вся биомеханика твоего организма. Тридцать процентов вероятности, что это выльется неизвестно во что. Любое уродство: соматическое, психическое, моральное…» — «Согласен». — «Но ты решаешь и за нее тоже». Человек вскинулся, зашарил глазами по потолку в поисках моего лица. Не нашел, конечно. «А ее-то зачем? — срывающимся голосом прошептал он. — Это моя ошибка. Только моя». — «Ты уже породил развилку на Древе Хроноса. Есть твоя ветвь и ветвь, где ты не совершил своей ошибки. Ты предлагаешь вернуть тебя на развилку и отправить по другой ветви, бросив твою партнершу здесь. Но ветви, созданные на парадоксе, существовать не смогут: оба эти мира погибнут. Нет, так не пойдет». Он лежал ниц и дрожал, вызывая во мне презрение. «Выбирай», — поторопил я. «Обоих», — выбрал он. «Что ж, — вздохнул я, — за трое суток твоя ветвь дала миллиарды побегов. Прежде чем отрубить ее, я должен посмотреть, нет ли среди них чего-нибудь стоящего. Если есть — подсажу как-нибудь к основному стволу».