— Я борюсь, — прошептал я пересохшими губами, придавленный пророчеством. — Я готов разорвать свой круг мечтаний. Я действую. Я напугал вас.
Павиан презрительно ухмыльнулся:
— Полнолуние закончилось, Хонсу Неферхотеп! Луна ущербна. Ты остываешь.
Я втянул затхлый воздух сквозь сжатые губы и еле сдержался, чтобы не вскочить:
— Пошли вон.
Допустим, луна убывает, но она еще достаточно ярка. Я могу успеть.
— ПОШЛИ ВОН!!!
Я раскрутил время, разрывая еще не окрепшие связи синхронизации. Нити секунд, сшивающие пространства, затрещали, время расслоилось, разделив меня и посланцев Осириса. Они исчезли, а я, стараясь унять дрожь, обнял себя руками. Чтобы вернуться, Гору и Тоту понадобится часов пятнадцать, может меньше, учитывая способности Тота, но Осирис ждать их не станет. Рассинхронизированное время сейчас понесется вскачь, причем в разные стороны. Это задержит его часов на семь. Но он уже знает, что время разладилось, а значит, начнет действовать заранее.
Я должен уходить.
Я вышел в ущелье, в набирающую силу метель. Пригибаясь и преодолевая напор ветра, добрался до полуразрушенной ротонды. Туда с небес упал Арес. Он улыбался во весь рот, и снежинки таяли на его мощном обнаженном торсе.
— Готово, ты можешь спокойно прогуляться по землям будд. Никто больше не возражает, Хонсу.
Я облегченно улыбнулся в ответ:
— Хонсу? — и чуть повернул голову, чтобы ему было лучше видно мое удлинившееся лицо и вытянувшиеся уши. Чуть прищурившись, Арес оглядел меня и слегка поклонился:
— Сет.
Я расхохотался в ночное небо от переполнявшего меня счастья. Горы беззвучно обрушились куда-то вниз, туда же со свистом втянулись снежные вихри, на мгновение от мельтешения снежинок не стало видно ничего, а в следующий миг мои руки уже сжимали бархатистое покрытие руля, кожаная обивка сиденья похрустывала, дорога мягко стелилась под колеса, яркое солнце заливало бесконечную равнину слева и бликами скакало по мутной грязно-желтой поверхности реки справа.
Но безлюдна была эта страна, по пути попадались опаленные развалины хижин, обгоревшие стволы деревьев, истрескавшиеся проплешины ракетных ударов, потрескивающие руины городков, выщербленные колоннады, и не было им тени — солнце безжалостно утюжило белый камень, и наступала моя любимая пустыня.
Потом стали попадаться скопления армейских палаток, и здесь уже сновали беженцы; появилась зеленая трава, живые деревья и деревушки, на площадях которых, гордо задрав стволы, царствовали танки. Мегаполис жил, будто ничего не произошло, но слишком лихорадочной, горячечной была его жизнь, слишком нервно гудели многочисленные автомобили и слишком равнодушно поглядывали местные жители на светловолосых автоматчиков в хаки с засученными рукавами. На украшенной барельефами стене собора висела аккуратная табличка: «Здание является культурной ценностью и охраняется миротворческими силами», — а рядом нажевывал жвачку здоровенный легионер в солнцезащитных очках.
Я миновал город и мчал, вздымая пепел, через километры выжженных ядерными ударами джунглей. Храм, который я искал, был разрушен до основания, лишь обломки косяков напоминали о том месте, где был вход. Рядом на кедре были повешены оба старика-смотрителя. Бритоголовые, в длинных желтых одеждах, они неторопливо покачивались, потревоженные ветром. Ветки въедливо скрипели.
Мрачный, с темным присасывающим чувством, я вышел из машины и хлопнул дверцей: сколько я ни вглядывался по дороге в души встречных, не находил в них следа Лилит. Может, она уже покинула здешние пенаты? Не должна: страсти войны распаляют ее.
Статуя Вишну, разбитая, полузасыпанная осколками камня и пеплом, лежала поперек входа, откатившаяся голова прикрывала щель в углу. Я отодвинул ее ногой. Коридоры встретили меня тьмой и гулкой, угрожающей тишиной. Камень под ногами растрескался, по стенам расползлась плесень, ее пыльный запах карябал носоглотку. Я шел, вслушиваясь в темноту, переступая через опрокинутые, остывшие курильницы, вглядываясь в пустые ниши. Когда стены расступились, я увидел, что все, кто бормотал тут когда-то в сложенные чашечкой ладони, лежат в разных позах, словно их разметало взрывом… Впрочем, не все: несколько ходили между тел, собирали хрупкие пергаменты с мантрами и лепили на них ценники. Я прошел по телам, живые проводили меня тяжелыми взглядами. Коридоры уводили вниз, свивались в спирали, ломались лестницами. В галерее будд, в их нишах оказались статуэтки — улыбающиеся, трехглазые, похожие одна на другую. Их тоже покрывали пыль и плесень.