А потом я услышал знакомый гул, подобный шуму моря, и, неприятно удивившись этому, ускорил шаг. Гул распался на мужские и женские сладострастные стоны, потом к ним примешался какой-то стрекот. За углом стало светлее, белые отблески легли на стены, потом стены вновь расступились. Здесь половая деятельность кипела с прежней интенсивностью, но появились тяжелые будуарные драпировки, лубочные статуи чуть ли не всех местных божков, кое-где мелькали национальные одеяния. Все это освещалось десятком мощных юпитеров и снималось на несколько камер, а в углах зала стояли столы, к которым тянулись очереди: подписать контракт и получить деньги. Успокоившись, я улыбнулся и свернул в боковой ход.
Винтовая лестница увела меня в глубину, в небольшой округлый зал, освещенный густым мерцанием углей. Здесь, на усыпанном осколками барельефов полу, сидел угрюмый Ганеша. Я остановился перед ним, сложив руки на груди. Через секунду он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми глазами и вновь уткнулся в пол.
— Ты хоть понимаешь, что натворил? — наконец тихо спросил он.
Я с интересом молчал.
— Да, вы — побеги ветви Пта, но вы отстранены от людей. Вы не властвуете над душами, не работаете с этой мощнейшей созидающей силой. Религии, которые вы поставили вместо себя, слишком унитарны, умозрительны и индивидуальны. Самокопание… Повод для споров о нравственности. Вы не сможете заменить нас. — Он вновь устало посмотрел на меня: — Зачем?..
— Где Мара? — прервал я его.
Он тяжело покачал головой:
— Ее нет здесь. И уже давно не было.
Что-то оборвалось в моей груди, сердце замерло и долго-долго отказывалось биться. Значит, все зря? Предательство Анубиса? Вызов Осирису?
— Ты лжешь, — прохрипел я сквозь зубы. Но уже поверил ему.
Ганеша вновь медленно покачал головой и злорадно ухмыльнулся:
— Не было, египтянин.
— Ты мне… дал понять… — мой голос не слушался меня, — что она… тут.
Ганеша пожал плечами:
— Да, — тяжело промолвил он. — Мой грех. Сначала я не понял тебя, решил, что ты говоришь про нашего Мару. Но потом разобрался, что речь идет о суккубе. Но не опроверг тебя. Захотелось поиздеваться. Мой грех в крушении моего пантеона. Но он в сотни раз меньше твоего.
— Со своими грехами разберусь сам, — отрезал я. Я не мог ошибиться!
Словно поняв мои мысли, Ганеша сказал:
— Подумай, кто тебя навел?
Я фыркнул: глупости.
— Это был человек.
Человек не мог перехитрить меня. Он рассказывал то, что действительно видел. Слишком навязчиво видел. Я замер на вдохе.
Хеймдаль.
Ганеша с оскорбительным хохотом заметил:
— Глупый Осел, тебя опять обманули…
Я резко развернулся, раздвинул потолок и быстро зашагал сквозь камни и выше — в небо.
Человек говорил о том, что видел, но не только Лилит умеет проникать в сны.
Зачем?
Чтобы прикрыться мной. Отвести взгляд Осириса, как я поступил с Анубисом. Выиграть время.
Чего они хотят?
Свалить Пта.
Индуистский пантеон низвергнут. В отличие от нас, механистичных материальщиков, покровителей ПРОЯВЛЕНИЙ жизни, они занимались духовностью и в отрыве от людей существовать не смогут. Носители их основ в большинстве своем уничтожены. В пустоты вливается чужая культура, философское содержание растворяется деньгами, переводится в моду, в кич, в бездуховность, в пустоту… — и все, Пта отрезан с этой стороны. На подавляющей территории его культ давно заменен культом его сына. Мы да греки — вот и все ниточки, что связывают его с Ожерельем Гебы. Оборви их, и он останется, но где-то ТАМ, занятый какими-то новыми проектами, он не сможет вернуться сюда. Как же он пропустит уничтожение индуистов? Потому что расценит это как очередное ребячество Сета.
И как они собираются оборвать последние нити? Нужен один удар. Хороший такой удар. Что это будет?
Не знаю.
Ладно. А кто стоит за всем этим?
Тор, конечно.
Молодой пантеон хочет властвовать. И Арес с ними. В этой кутерьме я окончательно потеряю Лилит.
Вот и еще один немаловажный вопрос: полезет ли в эту бучу Сет? А, Сет? Полезешь?
Сомневаюсь.
Вот и я сомневаюсь.
Когда-то этот мир был тесно связан с Пта: он засыпал, и мир умирал, он просыпался, и мир воскресал с того же мига… Теперь этот мир обрел самостоятельность. Может, и пора… Революции свершаются, будоражат Ожерелье, но это ненадолго. Колебания утихнут, не пройдет и века. Жизнь вернется в свою колею при любой власти — она слишком инертна. И если есть что-то по-настоящему важное и дорогое в этом мире, то я знаю, где это. Зеленые ладони и небольшой павильон, укрывшийся в них, просыпающаяся девушка и одиночка, охраняющий ее пробуждение… Пойду, попрошусь к нему в напарники, а когда все закончится… Может быть, мне не захочется оттуда уходить.