Переступив через порог, Китайгородцев увидел широко распахнутые двери, ведущие в смежный зал, там тоже горел свет, и там точно кто-то был. Китайгородцев смещался мимо огромных кожаных кресел, пространство смежного зала открывалось его взору, и вдруг он как-то сразу увидел накрытый стол, Наталью Андреевну в черном, которая сидела спиной к Китайгородцеву, Михаила — в профиль, и еще там был третий человек. Он сидел лицом к Китайгородцеву, и, когда вдруг поднял голову, Китайгородцев его сразу же узнал. Генерал Лисицын. Седой изможденный старик. Десять лет назад его похоронили, а сейчас он как ни в чем не бывало сидел за столом, нож держал в правой руке, вилку в левой — все как полагается.
Их с Китайгородцевым взгляды встретились. Китайгородцев поспешно отступил. Было слышно, как там, в соседнем зале, случился какой-то шум. Но Китайгородцев уже устремился прочь. Через зал, в слабо освещенный коридор, на галерею и вниз по лестнице, прихрамывая.
Китайгородцева разбудил громкий стук в дверь. Он открыл глаза, еще не осознавая, что происходит. Из окна лился слабый свет. Раннее утро. Стук повторился — требовательный и громкий.
— Кто?! — вскинулся Китайгородцев.
— Толик! Это я, Лапутин! — мужской голос.
Лапутин. Телохранитель из «Барбакана». Неожиданно и непонятно.
Китайгородцев натягивал брюки, прыгая на одной ноге к двери. Распахнул дверь и обомлел.
С Лапутиным были еще двое, тоже из «Барбакана». Черные костюмы, черные галстуки, темные рубашки. У них за спинами маячил растревоженный Михаил.
— Что случилось? — спросил Китайгородцев, уже подозревая страшное.
— Хамза умер. Сегодня ночью.
Они так и топтались в комнате Китайгородцева, пока тот собирался. Заполнили собой все пространство, и казалось, что принесенная ими скорбь залила комнату — не вздохнуть.
Вещи Китайгородцев не забирал.
Опираясь на палку, он вышел из дома, сопровождаемый своими товарищами. Их провожал Михаил: дошел вместе с гостями до самой машины. Лицо было чернее тучи. Он ничего не сказал на прощание, а Китайгородцев ему только сдержанно кивнул.
Сели в машину, поехали. Обогнули лужайку. Китайгородцев успел бросить последний взгляд на мрачный и казавшийся безжизненным дом. Михаил застыл у подножия крыльца черной призрачной фигурой.
Машина свернула на узкую дорожку, петлявшую по лесу, и помчалась на скорости, которая Китайгородцеву казалась чрезмерной.
Сидевший рядом с Китайгородцевым Лапутин, не поворачивая головы, сказал:
— Толик, Хамза жив, с ним все в порядке. Не спрашивай меня ни о чем, я сам не в курсе. Я сделал все, как велел Хамза. Это — эвакуация.
ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ
Эвакуация — это слово мне знакомо. Я сам подобное проделывал не раз. Когда охраняемому лицу угрожает опасность, лучшей защитой для него является эвакуация.
Если началась стрельба, клиента в машину — и вывозить из зоны обстрела как можно быстрее.
Если клиент захотел расслабиться и где-нибудь в ночном клубе пьет вино, а в другом углу зала внезапно вспыхнула драка — клиента из клуба выводить без промедления, даже если он сильно не в восторге от нарушения своих планов.
Если опекаемое лицо оказалось в чужом городе, где вдруг началась эпидемия гепатита или, например, землетрясением город встряхнуло и возможны повторные толчки — вывозить немедленно.
Эвакуация — это чтобы клиент уцелел!
Эвакуация — это когда близкая опасность.
Эвакуация — это спасение.
Но я-то тут при чем?
Меня от кого спасают?
Что происходит?
Лапутин не обманул.
Хамза был жив, и с ним действительно все в порядке. Китайгородцев увидел шефа в офисе, в привычной обстановке: Хамза сидел за столом в своем кабинете и разговаривал с кем-то по телефону, когда Китайгородцев вошел.
— Хорошо! — заторопился Хамза, завершая разговор. — Позже! Позже, я сказал!
И поспешно положил трубку на рычаг.
— Здравствуй, Толик! — произнес он, внимательно всматриваясь в лицо Китайгородцева. — Садись!
Китайгородцев опустился на стул, палку поставил рядом.
— Рассказывай! — потребовал Хамза.
Китайгородцев посмотрел вопросительно.
— Про Лисицына, — пояснил Хамза.
— Про Стаса?