— Да.
— Отлично. Все остальное вам расскажет Михаил.
И прежде чем Китайгородцев успел еще что-нибудь сказать, женщина вышла из комнаты.
ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ
Мне уже доводилось охранять тех, кто яростно противился моему присутствию рядом с собой, кто не хотел, чтобы его охраняли. В последний раз такое было в прошлом году. Один влиятельный человек, которого охраняли ребята из нашего «Барбакана», попросил приставить телохранителя к своей дочери. Какие-то проблемы у него возникли с конкурентами, а конкуренты оказались злые и опасные. Хамза назначил меня и еще одного человека из нашего агентства, мы с ним чередовались. Нашей девушке было восемнадцать, и она оказалась вовсе не такой целомудренной, какой обычно представала пред папенькины очи, и как раз в ту пору она крутила тайный, но жутко страстный роман с каким-то молодым чеченцем. Мы ей мешали. Она нас сильно ненавидела. Чеченец ненавидел нас еще сильнее. На пару они нам пакостили, как могли. Мы хлебнули лиха.
У них тут мода была, наверное, на черное. Заявившийся к Китайгородцеву Михаил облачился в черную футболку и черные же джинсы. Он был ростом низок, но широк в кости, борода лопатой, и волосы на голове пострижены чудно, с пробором посередине — не иначе, так выглядели извозчики веке в девятнадцатом.
Будучи настолько немногословным, что это можно было принять за невежливость, он провел Китайгородцева по тем помещениям, куда доступ, следовало понимать, не был запрещен.
Санузел.
— Твой.
Ванная комната.
— Пользуйся, это все тебе.
Кухня.
— Готовить умеешь?
Значит, питаться Китайгородцев будет отдельно.
— Верующий?
— Что? — не сразу понял Китайгородцев.
— Молитвы Господу возносишь? Тут у нас церковь домовая есть.
Михаил посмотрел в лицо Китайгородцеву, все понял, и взгляд его потяжелел.
— Я крещен, но в церковь не хожу, — на всякий случай сказал Китайгородцев.
— Крещен — это не твой душевный был порыв, — веско произнес Михаил. — Это родители в твоем младенчестве о спасении твоей души позаботились.
Китайгородцев промолчал.
— Неверие в людях оттого, что не всё они могут умом постичь, — продолжал Михаил. — Не укладывается у них в голове то, что невозможно объяснить словами. Но если что-то объяснить нельзя — это не значит, что его вовсе нет. Оно есть. И от него не отмахнешься.
У него был такой же черный взгляд, как у старухи. Сказано же — родственники.
— А тебе и вовсе нужно молиться о спасении души, — произнес Михаил неожиданно тихим голосом, почти шепотом.
— Почему? — не удержался от вопроса Китайгородцев.
— По деяниям твоим.
— Я не понимаю.
— Ты убивал, — все так же тихо произнес Михаил, прожигая собеседника насквозь своим черным взглядом.
Китайгородцев дрогнул.
— Откуда же вы взяли? — пробормотал он.
— Вижу по глазам. Такое не спрячешь.
Китайгородцев не выдержал и опустил глаза.
ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ
Я убил женщину. Ей было двадцать пять лет, хотя она говорила, что ей только девятнадцать. Убил я ее, разумеется, не потому, что она врала про возраст. Она была киллером. Самым настоящим. Девятьсот девяносто девять заказных убийств из тысячи совершают киллеры-мужчины. Это был тот редкий тысячный случай. И этот случай по злой прихоти судьбы достался мне. Я убил эту женщину выстрелом в лицо. До сих пор у меня перед глазами маленькое входное отверстие от пули у нее под правым глазом. Я часто это вспоминаю, и мне бывает тошно. Я выстрелил в нее за мгновение до того, как она могла бы меня убить. А перед тем она застрелила троих наших. У нее была хорошая подготовка. Она была убийцей. Я смог ее остановить. Я выполнил свой долг. А все равно мне тошно.
Китайгородцев осмелился нарушить запрет хозяйки, по крайней мере, в той его части, которая предписывала ему «не бродить по дому». Он прошелся по тем немногочисленным комнатам первого этажа, которые не были заперты. Пункт из длинного перечня обязательных действий, выполняемых телохранителем: изучить и запомнить месторасположение комнат, а также отметить особенности каждой из них, в том числе те особенности, которые могут представлять опасность.
Здесь давно никто не жил. Или даже вовсе никогда не жил. Везде стояла мебель, но ею не пользовались, это заметно. Пыль легла толстым слоем. Нигде не видно ни единого предмета, какого-нибудь пустячка, забытого случайно. Расческа, старая газета, оставленная в кресле, монета на столе, книга, которую не удосужились вернуть обратно на полку — ничего такого, что могло бы выдать присутствие людей.