Ну, Савина мы, понятное дело, все одно забрали — и в Лефортово. Только смыслу-то в том — нуль. Даже чтобы в качестве подозреваемого задержать — оснований недостаточно. На следующее утро мы всей бригадой еще разок обыскали савинский рабочий кабинет, машину. И дачу, конечно, обшарили по новой, и с тем же результатом. А шеф мой мандражирует, места себе не находит — готовится, значит, идти к самому Трофимову докладывать, как он упустил очевидного злодея. А заодно профукал триста казенных рубликов — тех, что на взятку пошли.
На третий день, делать нечего, надо Савина из Лефортова выпускать. Вызвал тогда я к себе самого ушлого опера и поручаю ему, чтобы, значит, пас этого ловкача от самых ворот изолятора безотрывно. Куда бы тот ни направлялся. Чтоб прилип к нему, как муха к падали! Что хошь, говорю, Отрыгин (такая у того была фамилия), делай, а только чтобы к концу дня разведал, где рыбий директор наши деньги скинуть исхитрился. Вот так.
Савин же, только очутился на свободе, моментально — даже и домой не заходя, чтобы жену с детками проведать-обрадовать, — так вот, сразу забурился в ресторан «Байкал» на Таганской улице. И там загудел. По-черному. Чувствовал, видать, гнида, что все одно недолго ему по свету гулять-то осталось.
Отрыгин, понятное дело, за ним следом. Через час-пол-тора отзванивается: так, мол, и так, сижу за соседним столиком; объект пьет и закусывает. Ага, ладно. Даю оперу команду: когда Савин от алкоголя подразмякнет да утратит бдительность, подсесть к нему с бутыльком армянского пятизвездочного и завести, так сказать, застольное знакомство.
Через час снова, звонит мой опер. Задание, говорит, выполнил — присоседился, проставился, сдружился. Только вот коньяк уже весь вышел, разрешите, говорит, заказать еще поллитру? Я ему: действуй по обстановке. И начинай — потихоньку, полегоньку — подводить вопрос к деньгам. Расскажи, к примеру, где сам от жены получку начишь. А потом попроси у него на этот предмет совета… Короче, прояви оперативную смекалку, твою мать!
Еше часа через два новый звонок: так, мол. и так, вторую поллитровку уговорили, начали третью. Что объект? Объект закусывать перестал, только пьет. Но тему про деньги поддерживать не желает, все время переводит на баб. Экий, думаю себе, крепкий хряк! А может, это он только насчет коньяку такой устойчивый? Попривык, понимаешь, с нетрудовых-то доходов брюхо себе армянским тешить. Командую тогда Отрыгину, чтобы переходили они на портвейн. Ничего, кумекаю, когда намешает, да еще с понижением градуса… До коньяка он водку пил, теперь портвешком залакирует — от такого коктейлю здравомыслие его враз растворится! Ну не Железный же он Феликс, в самом-то деле! У каждого должен иметься свой предел организму. Только ты, говорю, Отрыгин, не переусердствуй: следи, чтобы он дара речи вовсе не утратил. Да сам там, смотри, не назюзюкайся, сволочь! «Вс-се нр-р-рмльно, — отвечает, — обстановка под контролем». Ладно, ага.
Проходит час… другой… третий уже на исходе — от опера моего ни ответа ни привета. Справляюсь тогда у наружного наблюдения (Савина, понятно, не один только Отрыгин пас, были еще бойцы), что там происходит. Докладывают: объект уснул прямо за столом, а мой опер, напротив, только что поднялся и начал маневр в сторону выхода. Что за черт?! Кидаю все и срочно мчусь к ресторану самолично.
Подъезжаю. Как раз в дверях Отрыгин нарисовался — пьяный в дымину, в хлам! Когда бы его двое наших под руки не фиксировали, ему бы и на ногах не устоять. Я к нему: ну, раскололся Савин или как?! А он в ответ лишь икает да бормочет что-то, типа: «Пы-пплохо… мине, мы-мутор-р-рно…» Я его за грудки: объект признался или что?! Сказал он тебе, где деньги?! Отвечай, зюзя!!! Тут и остальные прочие присоединились и давай Отры-гина натурально трясти, как грушу. Тот вихляется в суставах, ровно Буратино какой, и только и может, что «ме-ме-ме-ме…». Стойте, говорю, товарищи, послушаем, чего он там мемекает; может, по делу. Отдышался он маленько и выдает: «У ме-мене пр-р-роизвос-с-свенная твам… твар… тр-рамва!» Тут я, конечно, психанул да ка-ак звездану ему в левый глаз. Он — с копыт. Вот теперь, говорю, Отрыгин, у тебя и впрямь травма. Но не производственная, а бытовая. Потому в органах ты больше не работаешь, причем со вчерашнего дня, — это я тебе гарантирую.
Вдруг опер мой чуток оклемался, то есть вроде в чувство приходить начал, и пальцем меня эдак вот к себе манит, ровно что-то важное хочет сообщить. Ага, ладно. Склоняюсь к нему. Ну, чего там у тебя, говори. Отрыгин хитренько так ухмыляется и шепчет мне на ухо: «Ка-а…ка-наллл…» Какой еще, говорю, на хрен, канал?! Что ты несешь, пьяная рожа! Отставить! А он опять за свое, и с той же двусмысленной ухмылочкой: «Ка…на-а…лиззз-за…с-с-си-я-а…»