Все еще немного посмеялись, но недолго. Люди в Сен-Викторе, объяснила Люси, все же не полные дураки и, когда нужно, умеют сдерживать чувства. Не то что жители Пьерфора: о них и слова доброго не скажешь.
Пока разбирались с запиской, малыш, прижавшись черной головкой к плечу великанши Сюзанны, вел себя тихо. Сколько ему тогда было? Месяц, не больше. А кого он любил? Сюзанну, кого ж еще! Вот ведь она какая – жизнь.
– Ладно, если кто его станет разыскивать, он будет в Экаре, – заявила Сюзанна, растолкала народ на крыльце и удалилась.
Тем дело и кончилось.
Никто не пытался разыскивать маленького Солимана Мельхиора Самбу Диавару. Иногда люди строили предположения, что бы было, если бы настоящая мать объявилась и захотела его забрать. С того исторического момента – в деревне это событие называли “чудом на паперти” – Сюзанна всем сердцем привязалась к малышу, и жители деревни сомневались, что она отдала бы его без боя. Года через два нотариус убедил ее в том, что нужно заняться документами мальчика. Усыновить его она не имела права, но могла в законном порядке оформить опеку над ним.
Так малыш Солиман и стал сыном Сюзанны Рослен. Она растила его, как принято в ее родном краю, но тайком воспитывала как африканского принца, поскольку была убеждена, что ее мальчик – изгнанный незаконный отпрыск короля могущественной африканской страны. Он вырос очень красивым, ее малыш, прекрасным, как звезда, и даже еще лучше. Так вышло, что к двадцати трем годам Солиман Мельхиор одинаково хорошо разбирался как в отжиме оливкового масла, пасынковании томатов, особенностях выращивания нута и переработке навоза, так и в традициях и обычаях великого Черного континента. Полуночник обучил его всему, что знал об овцах. А все свои сведения об Африке, ее счастливых и горестных временах, ее сказках и легендах он почерпнул из книжек, которые ему усердно читала Сюзанна, с годами ставшая авторитетнейшей специалисткой по Африке.
Сюзанна и поныне следила за всеми серьезными документальными телепрограммами, чтобы мальчик получал полезную информацию об Африке, будь то история с аварией бензовоза где‐то в Гане, или репортаж о зеленых макаках в Танзании, или сюжеты о многоженстве в Мали, о диктаторах, гражданских войнах, государственных переворотах, возникновении и расцвете Бенинского царства.
– Соль, – окликала она юношу, – пошевеливайся, беги сюда, тут по телевизору твою родину показывают!
Сюзанна так и не разобралась в том, откуда родом Солиман, поэтому она предпочитала думать, что ему принадлежит вся черная Африка. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы Солиман пропустил хоть одну из документальных программ. Только однажды, в семнадцать лет, молодой человек позволил себе взбунтоваться:
– В гробу я видал этих типов, что охотятся на кабанов, ну как их… на бородавочников.
Тогда Сюзанна в первый и последний раз отвесила ему крепкую оплеуху:
– Не смей так говорить о своей родине!
И поскольку Солиман едва не расплакался, заговорила с ним как можно ласковее, положив большую руку на его худенькое, еще детское плечо.
– Многим на родной край наплевать, Соль. Человек родился там, где родился. Но ты постарайся о предках не забывать, так ты сможешь не потеряться в этой дерьмовой жизни. А вот отмахиваться от них – это плохо. Отмахнуться, плюнуть на них и забыть – так поступают только те, кто много о себе воображает, они, мол, сами собой появились на свет, без отца и матери. Что говорить, и такие идиоты встречаются. Но у тебя‐то есть Экар, да еще вся Африка в придачу. Возьми все, и будет у тебя сразу две родины.
Солиман проводил Камиллу в овчарню, показал рукой на окровавленных животных, лежащих на полу. Девушке не захотелось подходить ближе.
– А что говорит Сюзанна? – спросила она.
– Сюзанна считает, что это не волки. Говорит, если на них думать, мы ни до чего не додумаемся. Она сказала так: этот зверь нападает, потому что ему нравится убивать.
– Она за то, чтобы устроить облаву?
– Она вообще не хочет, чтобы устраивали облаву. Она думает, его здесь нет, он в другом месте.
– А Полуночник?
– Полуночник в трауре.
– Он за облаву?
– Не знаю. С тех пор как он обнаружил этих овец, его как заклинило.
– А ты что думаешь, Солиман?
В эту минуту в овчарню вошел Лоуренс, протирая глаза и безуспешно пытаясь свыкнуться с темнотой. Да, он все‐таки прав, французы такие нечистоплотные: помещение насквозь пропиталось запахом грязной шерсти и мочи. Следом за Лоуренсом шла Сюзанна – она, по его мнению, тоже крайне неприятно пахла, – а за ней на почтительном расстоянии шествовали оба жандарма, а также мясник, которого Сюзанна тщетно пыталась спровадить.