За пятнадцать минут до полуночи опять показали выпуск новостей: овцы, фермер, снова овцы, площадь в деревне. Адамберг наклонился к экрану. Да, вполне вероятно, это она, его Камилла, до которой ему нет дела, о которой он постоянно думает. С таким же успехом это могла быть любая другая из миллиона похожих девушек. Он больше ничего не разглядел. За исключением рослого светловолосого парня рядом с ней: такие, как он, – сильные, ловкие, обаятельные, – созданы для приключений, они кладут руку на плечо женщины так, как будто им подвластен весь мир. А рука того типа на экране как раз лежала на плече девушки в сапогах.
Адамберг снова опустился в кресло. Он не принадлежал к числу тех, кто создан для приключений. Он был невысок ростом и уже не молод. И волосы у него были вовсе не светлые. И он не считал, что ему подвластен весь мир. В общем, все у него не так, как у того блондина. Они во всем противоположны. И какой же вывод из этого можно сделать? А такой, что все эти годы Камилла любила высоких светловолосых парней, совершенно ему незнакомых. За эти годы у него сменилось множество женщин, притом совершенно разных, однако все они, надо отметить, отличались одним неоспоримым преимуществом перед Камиллой: они не носили дурацкие кожаные сапоги. Эти женщины предпочитали нормальную женскую обувь.
Ну что ж, у тебя своя жизнь, у меня своя. Адамберга беспокоило не то, что рядом с Камиллой этот молодой блондин, а то, что она обосновалась в Сен-Викторе. Он всегда представлял себе Камиллу в движении, в пути – она то в одном городе, то в другом, она шагает по дорогам, закинув за спину рюкзак, набитый нотами и слесарными инструментами, и нигде надолго не останавливается, не обрастает хозяйством, никому не желает подчиняться. Адамберг расстроился, увидев ее среди жителей этой деревни. Значит, все возможно. Например, у нее там свой дом, свои стулья, чашки, – почему бы нет, разве у нее не может быть чашек? – умывальник, кровать, а в кровати этот тип с его постоянством, с его земной любовью, ровной и надежной, как крепкий деревенский стол, простой, отмытый до идеальной чистоты. Камилла никуда не рвется, привязанная к этому типу, спокойная и всем довольная. Значит, у них по меньшей мере две чашки. Следовательно, есть еще и тарелки, и приборы, и кастрюли, и настольная лампа, а может даже – и это совсем уже плохо, – ковер. Да, две чашки, большие, простые, удобные и тоже отмытые до идеальной чистоты.
Адамберг почувствовал, что засыпает. Он поднялся, выключил телевизор, свет и пошел в ванную. Две простые, сверкающие чистотой чашки, а в них простой, нормальный кофе. Все правильно, но в таком случае зачем ей кожаные сапоги? В этой истории нет места сапогам. Зачем ей сапоги, если она ходит только от кровати к столу и от стола к пианино? А от пианино снова к кровати? Где ее ждет этот тип, отмытый до идеальной чистоты?
Адамберг выключил воду, взял полотенце. Пока на ней сапоги, у него еще есть надежда. Он вытер волосы, взглянул в зеркало. С ним такое порой случалось: он иногда думал об этой девушке. Ему было приятно о ней думать, просто так. Это как выйти из дому, куда‐то отправиться, что‐то увидеть и узнать, привести в порядок голову; это как установить декорации всего лишь на один спектакль. Спектакль под названием “Женщина в пути”. Адамберг собрал воедино свои разрозненные мысли и направил их в привычное русло: Камилла снова была в пути. Сегодняшний вечерний спектакль под названием “Женщина, живущая в Сен-Викторе со светловолосым парнем” ему совсем не понравился. Он, наверное, даже не смог бы заснуть, воображая, что она рядом, как обычно делал, когда у него в постели не было женщины. Когда реальная жизнь замедляла бег, Камилла служила ему воображаемой женщиной. А теперь ему мешал этот блондин, он причинял неудобства.