– Старик брюхо набивает, – объяснил он.
– Значит, он не совсем пропащий, – задумчиво произнесла Камилла, глядя в глазок видоискателя.
– Это я ему мясо подложил, – с виноватым видом признался Лоуренс.
Не отрываясь от камеры, Камилла провела рукой по светлым волосам канадца.
– Лоуренс, здесь кое‐что происходит, люди волнуются. Готовься защищать волков.
По обыкновению обходясь без слов, Лоуренс посмотрел на нее, вопросительно вздернув подбородок.
– Во вторник в Вантбрюне нашли четырех загрызенных овец, а вчера утром в Пьерфоре – еще девять, растерзанных в клочья.
– God, – вздохнул Лоуренс. – Господи. Bullshit. Какая хрень.
– Они впервые осмелились спуститься так низко.
– Их стало больше.
– Знаю, Жюльен мне сказал. О волках говорили в новостях, теперь это обсуждает вся страна. Животноводы заявили, что если и дальше так пойдет, то скоро и итальянские волки распробуют овечье мясо.
– God, – повторил Лоуренс. – Bullshit.
Он взглянул на часы, выключил камеру и с озабоченным видом двинулся к телевизору, стоящему в углу на большом ящике.
– Но есть и кое‐что похуже, – грустно добавила Камилла.
Лоуренс резко обернулся, подняв подбородок и ожидая объяснений.
– Все говорят, что на сей раз, по‐видимому, речь идет о звере, не похожем на других.
– Не похожем на других?
– Да, этот отличается от всех. Он гораздо крупнее. Необычайной силы, с огромными челюстями. В общем, таких еще не встречали. Просто чудовище.
– Ерунда какая‐то.
– Так они говорят.
Лоуренс тряхнул головой, откинув назад светлые волосы. Он был потрясен.
– Твоя страна, – произнес он, немного помолчав, – гиблое место, отсталый край, населенный старыми придурками.
Канадец уставился на экран и принялся переключать каналы, ища какой‐нибудь выпуск новостей. Камилла опустилась на пол, скрестила ноги, обутые в сапоги, и прислонилась спиной к коленям Лоуренса. Она сидела неподвижно, кусая губы. Волкам скоро придется несладко, и старику Августу тоже.
Глава 4
В субботу и воскресенье Лоуренс прилежно просматривал всю центральную и местную прессу, отыскивая информацию о волках, и наведался в кафе, расположенное в нижнем конце деревни.
– Не ходи туда, – уговаривала его Камилла. – Они будут тебя доставать.
– Why? Почему? – раздраженно поинтересовался Лоуренс. Он всегда сердился, когда ему было неспокойно. – Это же и их волки тоже.
– Это не их волки. Это волки умников-парижан, злые духи, истребляющие крестьянские стада.
– Я‐то не парижанин.
– Ты занимаешься волками.
– Я занимаюсь гризли. Моя основная работа – гризли.
– А как же Август?
– Это другое дело. Стариков надо уважать, а слабым помогать. У него никого нет, кроме меня.
Лоуренс не обладал ораторскими способностями и предпочитал обходиться жестами, улыбками или гримасами, как принято у опытных охотников и ныряльщиков: и тем и другим приходится общаться беззвучно. Начать или закончить предложение было для него настоящей пыткой, чаще всего он ограничивался более или менее внятным фрагментом из середины и лелеял надежду, что какая‐нибудь добрая душа возьмет на себя тяжкий труд достроить его фразу. Может, он стремился скрыться в ледяных просторах, чтобы не слышать людской болтовни, может, наоборот, продолжительное пребывание в арктической пустыне отбило у него желание выражать мысли вслух, и из‐за отсутствия практики речевой аппарат сам собой разладился; во всяком случае, парень говорил очень мало, низко опуская голову и заслоняясь от собеседника падающей на лоб длинной прядью светлых волос.
Камилла, любившая транжирить слова без счета, с трудом привыкла к такому экономному способу общения. Впрочем, когда привыкла, почувствовала облегчение. Она слишком много говорила в последние годы, и разве ей это что‐нибудь принесло, кроме отвращения к себе? Вот почему молчание и сдержанные улыбки канадца неожиданно погрузили ее в состояние покоя и избавили от многих старых привычек, две из которых – рассуждать и кому‐то что‐то доказывать, – безусловно, были крайне обременительными. Камилла не могла окончательно расстаться с увлекательным миром слов, но хотя бы заставила бездействовать ту значительную часть своего мозга, что прежде отвечала за убеждение других людей. Теперь этот аппарат доказательств тихо ржавел в дальнем уголке ее черепной коробки – усталое чудовище, никому не нужное, теряющее детали аргументов и обломки метафор. Теперь, рядом с молчаливым парнем, который шел своим путем, не интересовался ничьим мнением и не желал, чтобы кто‐то комментировал его жизнь, мозг Камиллы словно проветрился и стал намного свободнее, как чердак, откуда разом выкинули годами копившийся хлам.