Заметив Камиллу, Сюзанна положила тяжелую ладонь ей на плечо и встряхнула.
– Было бы очень кстати, чтобы он сюда сейчас приехал, этот твой траппер, – произнесла она. – Он бы нам все сказал. Уж он‐то лучше в этом понимает, чем те два придурка: совсем не въезжают, черт бы их драл!
Мясник сделал попытку вмешаться.
– Заткнись, Сильвен, – оборвала его Сюзанна. – Ты тоже ни хрена не смыслишь, как и все остальные. Да ладно, что уж там, я к тебе не в претензии, это ведь не твоя работа.
Никто, казалось, не обиделся, а жандармы как заведенные продолжали тупо заполнять листы протокола.
– Я ему позвонила, – сказала Камилла. – Он скоро приедет.
– Может, потом у тебя найдется минутка… В уборной труба подтекает, хорошо бы починить.
– У меня нет с собой инструментов. Попозже, ладно, Сюзанна?
– Пойдем, девочка, я пока тебе покажу, что здесь приключилось. – Сюзанна ткнула толстым пальцем в сторону овчарни. – Будто дикари совершали жертвоприношение.
Прежде чем войти в низкую дверь овчарни, Камилла робко и почтительно поздоровалась с Полуночником и крепко пожала руку Солиману. С этим молодым человеком она познакомилась давно: он словно тень повсюду следовал за Сюзанной, помогая ей во всем. Рассказали Камилле и его историю.
Это была первая история, которую ей поведали сразу после приезда сюда, причем так, словно дело не терпело отлагательств: у них в деревне есть чернокожий. Он появился двадцать три года назад, и, похоже, за это время жители так и не оправились от изумления. Как гласила легенда, чернокожего младенца нашли на пороге церкви в корзине из‐под инжира. Никто никогда не видел ни одного чернокожего ни в Сен-Викторе, ни в окрестностях, и жители деревни решили, что ребеночка сделали в Ницце или еще в каком‐нибудь городе, а там, сами знаете, бывает всякое, в том числе и черные младенцы. Однако этот малыш оказался именно здесь, на паперти храма Пресвятой Девы Марии в Сен-Викторе, и орал как потерянный – впрочем, он таким и был. В то раннее утро большинство местных жителей собрались вокруг корзины из‐под инжира и в полном недоумении взирали на совершенно черного младенца. Потом к нему нерешительно потянулись женские руки, подхватили его и попытались укачать, успокоить. Люси, хозяйка кафе на площади, первой решилась осторожно поцеловать малыша в измазанную слюной и соплями щечку. Но того ничто не могло успокоить, он по‐прежнему плакал, заходясь в крике. “Бедный негритеночек, он голодный”, – изрекла какая‐то старушка. “Он обмарался”, – предположила другая. Тут, раздвинув ряды зевак, к малышу тяжелой походкой приблизилась толстуха Сюзанна, схватила его и прижала к себе. Тот мигом затих и уронил головку на ее необъятную грудь. И тут же, как в волшебных сказках, где в роли принцесс выступают толстые Сюзанны, все признали очевидное: чернокожий младенец отныне безраздельно принадлежит хозяйке Экара. Люси говорила, что ей до самой смерти не забыть, как Сюзанна сунула палец младенцу в рот и оглушительно гаркнула:
– Что застыли, придурки, живо осмотрите корзину! Может, там есть записка!
На дне действительно оказалась записка. Кюре, поднявшись на ступеньки и торжественно воздев руку, дабы призвать к тишине, принялся громко ее читать: “Пажалста, позаботися о нем…”
– Поразборчивей нельзя, придурок? – заорала Сюзанна, продолжая баюкать малыша. – Ничего не слышно!
– “Пажалста, позаботися о нем, хорошо позаботися, – послушно повторил кюре. – Звать Солиман Мельхиор Самба ДИАВАРА. Скажити ему, мать добрая, а отец злой, как болотный демон. Заботися его любити, пажалста”.
Сюзанна вплотную подошла к кюре и принялась через его плечо читать записку. Потом забрала влажную от мочи бумажку и спрятала в карман мешковатого платья.
– Солиман Мельхиор, а дальше черт разберет, как его там! – усмехаясь, язвительно произнес Жермен, дорожный рабочий. – Что за имечко? Тарабарщина какая‐то! Разве нельзя было назвать его Жераром, как нормального человека? Откуда она такая взялась, его мамаша? Может, из бедра Юпитера?