— Кто… ты?
Голос Николая прозвучал странно. Не властно, не испуганно. Растерянно.
Я медленно, очень медленно повернулся, все еще стоя на коленях.
Картина маслом: будущий Император Всероссийский с перемазанным чернилами носом смотрит на чумазого мужика в дерюге, лицо которого больше напоминает шахтерскую маску. Он смотрел на меня, как на говорящую собаку. Его большие, светлые глаза округлились, рот приоткрылся.
В его мире так не бывает. В его мире истопники — это биороботы, которые умеют только кланяться, вонять и таскать тяжести. Они не знают слова «градус». Они не понимают, что такое «бруствер». И уж точно они не могут вот так просто, возясь в грязи, решить задачу, над которой он бился три часа.
Я опустил глаза в пол, изображая смирение.
— Простите, Ваше Высочество, — прохрипел я, добавляя в голос простонародной сипотцы, но не теряя чувства собственного достоинства. — Задумался. Вспомнил, как мы в деревне камни по пруду пускали. Уж больно картинка ваша… схожая.
Он медленно встал из-за стола. Подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше и нескладнее. Подросток, которого вытянули на дыбе роста, но забыли добавить мяса на кости.
— «Нежно класть»? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз. — Семь градусов?
Я рискнул поднять взгляд. В его глазах не было гнева. Там плескалась безумная надежда утопающего, которому кинули круг.
— Так точно, — кивнул я. И, забывшись, добавил уже своим, нормальным, инженерным тоном: — Уменьшите угол возвышения. Поменяйте точку прицеливания. Рикошет — это не удар. Это скольжение. Как санки с горы. Вектор силы надо направлять вдоль поверхности, а не в неё.
Николай моргнул. Раз. Другой. Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.
— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?
Черт. Спалился. Сейчас (кстати, какой сейчас год? Николаю примерно лет 13–14, значит где-то 1810) слово «вектор» уже знали математики, но не крестьяне, чистящие камины.
Николай моргнул. Раз. Другой.Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.
— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?
Черт. Вот я и выдал себя. Хоть и фон Шталь, да инженер, но ведь сейчас я — оборванец с ведром. И такие слова, да еще с легким акцентом, вызывают вопросы.
— Так точно, Ваше Высочество, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с рукава, словно это был не грязный кафтан, а мундир. — Это… из немецкой науки слово. Нас в школах там учили, что всякая сила имеет свое направление. Вектор называется. Простите, вырвалось. Привычка.
Но он не купился. Я чувствовал это кожей. Этот мальчишка, которого муштровали лучшие умы империи, может, и плавал в физике, но идиотом не был. Он видел в моих словах не заученную фразу холопа, а знание, что не вязалось с истопником.
Он тряхнул головой, а затем метнулся к столу. Схватил циркуль, линейку. Начал что-то лихорадочно чертить, бормоча под нос:
— Семь градусов… Точка перед бруствером… Скольжение…
Прошла минута. Другая. Я закончил с камином и, пятясь, как краб, начал отступать к двери. Пока не поздно. Пока он в эйфории от решения задачи.
— Получилось!
Возглас был не царским. Это был вопль пацана, который прошел сложный уровень в игре.
— Получилось! Оно проходит! Оно накрывает весь равелин!
Он развернулся ко мне. Лицо его сияло. Усталость, страх, отпечаток Ламздорфовской линейки — всё исчезло. Сейчас передо мной был просто счастливый парень, у которого сошелся ответ.
— Эй! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери.
Я замер.
— Ты… Поди сюда.
Приплыли.
Я подошел к столу, сжимая грязную ручку ведра. Стараясь не наступить на ковер.
Николай смотрел на меня уже иначе. С интересом исследователя, который нашел в куче навоза золотой самородок. Он перевел взгляд с моей перемазанной сажей физиономии на свои идеальные чертежи, потом обратно.
— Как тебя зовут?
— Максимом кличут, Ваше Высочество.
— Максим… — он постучал пером по губе, оставляя чернильную кляксу. — Ты ведь не просто камни в пруду мыл, Максим? Откуда ты знаешь про рикошеты? Про «энергию земли»?
— Жизнь учит, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — А механика — она везде одинаковая. Что ядро, что камень, что… — я чуть не ляпнул «что пиксель на экране», — … что капля дождя. Законы божьи едины.
Николай хмыкнул. Впервые я увидел на его лице подобие живой, человеческой улыбки — чуть кривой, слегка недоверчивой, но настоящей.