Имя «Бенкендорф» сработало как стоп-слово. Ламздорф был садистом, но не идиотом. Одно дело — запороть беглого крепостного Ваську. Другое — случайно освежевать какого-нибудь захудалого европейского дворянчика, у которого может найтись троюродная тетушка при дворе в Мюнхене. Бюрократическая машина Империи такого не прощает.
Генерал медленно перевел взгляд на меня. Теперь он смотрел не как на грязь, а как на неразорвавшуюся бомбу, которую нашли в песочнице.
— Фон Шталь… — протянул он, барабаня пальцами по столу. — Инженер…
Я выпрямился еще сильнее. Сделал лицо каменным. Подбородок вверх. Взгляд — «истинного арийца», как в старых фильмах. Играть — так до конца.
— Я есть требовать консула, — выдавил я с максимально жестким акцентом. — И бумага. Писать письмо в коллегию.
Ламздорф скрипнул зубами. Ему очень хотелось меня выпороть. Руки чесались. Но страх за возможные последствия перевесил жажду крови.
— Отставить плети, — глухо буркнул он, не глядя на унтера.
Конвойные замерли, разочарованно переглянувшись. Шоу отменяется.
— Но и отпускать нельзя, — генерал снова уставился на меня, и в его глазах я прочитал обещание: «я тебя все равно достану». — Пока не выясним, кто таков. Сделать запрос в полицию. Проверить списки въезжающих. А этого…
Он брезгливо махнул рукой.
— В карцер его не надо, застудится еще, потом лечи… Верните в котельную. Под надзор. Пусть работает. Но чтобы наверх — ни ногой! Приставить караул. Если увижу его ближе чем на версту к покоям Великого Князя — шкуру спущу лично, и плевать мне на всех баронов Европы. Понял, Карл?
— Понял-понял, ваше превосходительство! — закивал управляющий, вытирая пот со лба. — Будет сидеть как мышь в норе.
Ламздорф откинулся в кресле, все еще сверля меня тяжелым взглядом.
— Уведи. Глаза б мои его не видели.
Меня вытолкали из кабинета. Но уже без тычков. Даже унтер, отпуская мою руку, посмотрел на меня с неким новым, странным уважением. Или опаской. Статус «возможного барина» в этой стране работал лучше любого бронежилета.
Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, я привалился к стене и сполз вниз. Ноги держали плохо. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.
Десять плетей. Пронесло. На волоске прошел.
— Вставай, «барон», — буркнул Карл Иванович, подходя ко мне. Вид у него был озабоченный. — Ну и удружил ты мне… Теперь бумаги писать, запросы слать… А ежели выяснится, что ты брехал?
Он наклонился ко мне, и его маленькие глазки впились в меня буравчиками.
— Слышь, паря. Ты мне скажи, как на духу. Ты ведь брехал? Руки-то у тебя… не для пера.
Я посмотрел на него снизу вверх и криво усмехнулся.
— Я, Карл Иванович, инженер-механик — вот и работаю руками не меньше, чем головой. А это, — я указал на грязные руки, — отмоются. А вот совесть — нет.
Управляющий хмыкнул, покачал головой, но больше спрашивать не стал.
— В подвал иди. И сиди там тихо. Если еще раз попадешься — я тебя сам придушу. Мне проблемы с Ламздорфом не нужны.
Я поплелся обратно в свой ад. В жаркую, душную темноту котельной. Но теперь я знал одно: система дала сбой. Я стал в ней «неопределенным элементом». Аномалией.
И пока они будут искать мои несуществующие документы, у меня есть время. Время, чтобы придумать следующий ход. Потому что война с Ламздорфом только что перешла из фазы «холодной» в «горячую». И ставки теперь — моя жизнь.
Возвращение в подвал ощущалось как даунгрейд с пентхауса обратно в хрущевку, только в моем случае это было возвращение из кабинета с дубовыми панелями прямиком в филиал преисподней.
Охрана у двери теперь стояла круглосуточно. Карл Иванович, моя «крыша» поневоле, не шутил — меня пасли, как ценный, но глючный сервер, который может обвалить всю корпоративную сеть. Савва смотрел на меня уже не как на дурачка, а с суеверным ужасом. В его картине мира человек, которого уводят к генералу Ламздорфу, возвращается либо вперед ногами, либо с лоскутами кожи на спине. Я вернулся целым. Аномалия. Ошибка в матрице крепостного права.
— Заговорённый ты, что ли, немец? — буркнул он, когда я молча схватился за лопату. — Али слово какое знаешь?
— Знаю, Савва, — мрачно отозвался я, швыряя уголь в гудящее нутро печи. — Слово это — «блеф». Но тебе оно без надобности.
Работать пришлось вдвое усерднее, чтобы сжечь адреналин, который все еще бурлил в крови. Мысли метались. Я выиграл время, но партия была патовой. Меня заблокировали. Доступ к «клиенту» перекрыт файрволом в лице часовых у двери. Моя карьера прогрессора рисковала закончиться здесь, среди золы и вшей.