Я сжался, глядя снизу вверх. Первым делом перестать раздражать мужика. Слиться с этим миром прямо сейчас, немедленно, иначе этот бородач просто забьет меня насмерть и никто даже фамилии не спросит. А дальше… Играть.
— Встаю, дядька, встаю… — пробормотал я, заталкивая подальше свои интеллигентские замашки и копируя его интонации. — Голова гудит, спасу нет… Не губи…
Мужик хмыкнул, опустил вилы, но смотрел все еще с подозрением и брезгливостью.
— То-то же. Шевелись давай. Мне работать надо, а то плетей дадут.
Он развернулся и, гремя сапогами, потопал вглубь коридора, оставляя меня наедине с полу тьмой и холодом.
Я прижался к стене, ощущая дрожь в коленях. Значит псарня. Явно прошлый или позапрошлый век. В голове всплывали исторические факты, когда-то прочитанные для саморазвития, но сейчас они казались издевкой.
Я посмотрел на руки — грязные, в садинах. Сжал кулаки. Разжал. В них была сила.
— Ладно, — прошептал я в темноту, выдыхая белое облачко пара. — Смартфона нет. Помощи ждать неоткуда. Значит, работаем с тем, что есть.
Если это игра — уровень сложности тут явно «Хардкор».
Холод в этом каменном мешке ощущался как агрегатное состояние моего отчаяния. Я понимал, что если останусь здесь, то просто околею. Или тот бородатый с вилами вернется и добавит для профилактики.
Нужно тепло. Где тепло — там кухня. Где кухня — там жизнь. Логика примитивная, как код на «Бейсике», но другой у меня пока не было.
Я, пригибаясь и стараясь не шуметь своими дубовыми сапогами, стал двигаться вдоль стены к светлеющему проему. Снаружи доносились ритмичные и резкие звуки. Не шум города, не гул машин. Это было похоже на работу огромного, живого метронома.
Выбравшись из затхлого полумрака псарни, я оказался за углом какой-то хозяйственной пристройки. В лицо ударил свежий морозный ветер. Я замер, прижавшись плечом к шершавой каменной кладке, и осторожно выглянул наружу.
Картинка, открывшаяся мне, обладала пугающей четкостью 8К-разрешения.
Огромный, выметенный до последнего камушка плац. Свинцовое небо нависало над ним тяжелой крышкой гроба. А внизу, на этой серой сцене, разворачивался спектакль, от которого у меня, человека двадцать первого века, внутренности скрутило в тугой узел.
Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.
— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.
По живому коридору вели человека.
Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.
Самое страшное — это звук.
Вжик. Чвак.
Вжик. Чвак.
Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.
Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.
— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.
Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.
Офицеры.
Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.
Но один из них выбивался из общей картины.
Совсем мальчишка.
Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.
Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.
Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.
Пазл в голове сложился воедино.
Николай⁈
Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?