К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.
— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?
— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.
Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.
Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.
Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.
Но дыма не было.
Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.
Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.
Десять минут. Двадцать.
В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.
— Холодная пока, — буркнул он злорадно.
— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?
И тут началось.
Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.
Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.
Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.
— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.
— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?
Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.
— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.
Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.
Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.
— Ну, фон Шталь… — протянул он, вытирая лысину платком. — Ну, удружил. Ай да сукин сын.
Он подошел ко мне вплотную, не обращая внимания на мой грязный вид.
— Значит так. Ваньке дам рубль на сладости, чтоб молчал про яйца. А ты…
Он оглядел меня с ног до головы.
— Хватит тебе в кочегарке гнить. Срамота это — такому мастеру уголь таскать. С сегодняшнего дня ты — смотритель каминов в княжеском крыле. Жалование положим… ну, скажем, три рубля. И харчи с людской кухни, а не помои.
Три рубля! Это повышение не на одну ступень, а сразу этажа на три. Прямой доступ наверх. Легальный. Без конвоя.
— Благодарствую, Карл Иванович, — я поклонился, стараясь скрыть триумфальную ухмылку. — Рад стараться во благо… теплосбережения.
— И вот еще что, — он понизил голос. — Я сажень дров спишу. По документам проведу. Тебе — слава как мастеру, мне — отчетность и спокойствие. Идет?
Коррупция. Родная и вечная. Я едва сдержал смех.
— Как прикажете. Мне слава не нужна. Мне бы сапоги новые.
— Будут тебе сапоги. С барского плеча найдем.
Когда они ушли, я остался один в теплой, уютной комнате. Прислонился спиной к горячим изразцам своего творения. Тепло проникало сквозь рубаху, выгоняя из тела многодневный озноб.
Я посмотрел на свои руки. Сбитые, в ссадинах, перемазанные глиной. Руки инженера, который хакнул реальность.
«Уровень пройден», — подумал я.
Теперь я не «тот подозрительный мужик из подвала». Теперь я — Мастер. Человек, который приносит тепло. А к теплу тянутся все. И слуги, и генералы, и… великие князья.
Социальный статус — штука осязаемая. В двадцать первом веке он измеряется моделью смартфона и цветом пропуска в бизнес-центр. В девятнадцатом — сапогами.
Я шел по коридору северного крыла, и мои новые (ну, слегка поношенные, с барского плеча лакея) яловые сапоги издавали тот самый солидный, уверенный скрип, который открывает двери лучше любого ключа. На мне был синий суконный кафтан — чистый, без дыр и угольной пыли. Я был вымыт в бане, побрит трофейной бритвой и пах не протухшими щами, а дегтярным мылом.