Я упер перекладину в торец столешницы.
— Теперь ваша линейка ездит только вверх-вниз. Строго параллельно самой себе. Никаких перекосов. Никаких дрожащих рук. Геометрия диктует условия, а не ваши нервы.
Я положил чистый лист ватмана, прикрепил его к столу каплями воска по углам.
— Попробуйте провести горизонтали.
Он сел. Прижал мой самодельный «костыль» к краю стола. Провел линию. Сдвинул вниз. Провел вторую. Третью.
Шшш… Шшш… Шшш…
Звук был медитативный. Линии ложились одна к одной, как солдаты в строю. Параллельные. Ровные. Одинаковые.
Лицо Николая менялось. Разгладилась морщинка меж бровей. Дыхание стало ровным. Он попал в поток. Хаос мира, где на него орали генералы, где шептались придворные, где он был одиноким долговязым подростком, отступил. Остался только белый лист и черная, послушная линия.
— Порядок… — прошептал он. — Господи, какой порядок.
— А теперь — самое главное, — я наклонился над его плечом. — Начертательная геометрия. Проекции.
Гаспар Монж доживет до 1819 года, но его наука начнет пробивать себе дорогу в Россию только спустя год. Или два. Навряд ли Опперман знал её. Преподавали тут «по старинке», через пень-колоду.
— Смотрите, — я взял огрызок мела и нарисовал на столешнице (варварство, но наглядное) трехмерный куб. — Вы пытаетесь нарисовать крепость, как вы её видите глазом. А чертеж — это не картина, которая показывает изнутри.
Я показал ему принцип трех проекций. Вид сверху, вид спереди, вид сбоку. Связь линий.
— Основной контур — жирный. Толстый. Это стена. Это то, что можно потрогать, — говорил я, — А размеры, выносные линии — тонкие, как паутинка. Они — информация. Не путайте материю и информацию, Ваше Высочество.
Мы просидели час. Или два.
Свечи догорели наполовину. У меня затекла спина. Но Николай строил свой бастион. Он впервые не мучился. Он создавал мир.
С моей самодельной рейсшиной и заточенным «лопаточкой» грифелем его чертеж выглядел так, будто его напечатали на плоттере. Строгие углы равелина. Изящные дуги амбразур. Штриховка откосов — ровная, частая, гипнотизирующая.
Он закончил обводку тушью. Отложил инструмент. Откинулся на спинку стула и посмотрел на свою работу.
В его взгляде было нечто большее, чем просто удовлетворение от сделанной домашки. Это был взгляд демиурга, который только что отделил свет от тьмы и увидел, что это хорошо.
— Идеально, — тихо сказал он. — Ни одной помарки. Всё… на своих местах.
Он посмотрел на меня.
— Ты знаешь, Максим… — он замялся, подбирая слова. — Вокруг… везде такой бардак. Люди врут. Приказы не исполняются. Все суетятся, интригуют. А здесь… Здесь всё честно. Если линия прямая — она прямая. Если угол прямой — он девяносто градусов, и ни градусом меньше. Здесь я… я главный. Я устанавливаю правила, и они работают.
Я кивнул. Я понимал его. Я сам прятался в код, когда реальность 21 века становилась невыносимо душной. Перфекционизм — это не каприз. Это убежище. Для него — единственное убежище от того безумия, которое готовит ему судьба под именем «Империя».
— Чертеж — это закон, Ваше Высочество, — сказал я серьезно. — Но помните: бумага все стерпит, а овраги — нет. Идеальная геометрия должна учитывать реальность. Вон там, на фланге, у вас «мертвая зона». Красиво, но враг пролезет.
Николай встрепенулся, всмотрелся в чертеж.
— Где? А… вижу! Сектор обстрела перекрыт выступом. Черт!
Он потянулся к ножу, чтобы соскоблить ошибку, но я перехватил его руку.
— Не надо. Не портите красоту. Просто проведите вот здесь, — я показал пальцем, — контр-апрош. Тонкой линией. Как будто мы достраиваем укрепление. Ошибку не надо стирать, её надо… нивелировать инженерным решением.
Он посмотрел на меня с благодарностью.
— Нивелировать… Ты странный мужик, Максим фон Шталь. Ты говоришь, как академик, а топишь печи.
— Жизнь — сложная штука, Ваше Высочество. Никогда не знаешь куда занесет на повороте судьбы. Нелинейная. Как ваша парабола.
— Ты оставишь мне это? — он кивнул на мою уродливую, скрученную веревками рейсшину.
— Она ваша. Только прячьте, когда Опперман придет. Скажет еще, что не по уставу.
— Плевать на устав, — вдруг твердо сказал Николай. В его голосе впервые прорезались металлические нотки того Николая I, которого будет знать история. — Главное — результат. И порядок.
Он аккуратно свернул свой идеальный чертеж в трубку.
— Иди, Максим. Спасибо. Завтра… Завтра приходи. Я хочу разобраться с эпюрами. Генерал объясняет непонятно, а у тебя… у тебя выходит, что это просто.
— Приду, — я поклонился. — Эпюры так эпюры. Дело житейское.